The Secret of Lost Things

Я вот с чего начну, пожалуй. Есть такие книги, которые как будто с подкладкой. На поверхности вроде бы ничего не происходит: ходят люди туда-сюда и говорят что-то разными ртами, а под этим всем вроде как малиновым вареньем проложено, и в меру так - задница не схлопывается наглухо, а так, жмурится немножко.
Или вот так, знаете, лучше по-другому объясню. Бывает такое, что если вы читали книгу в оригинале, а потом вдруг берете перевод - и вроде там все на месте, и перевод такой, пристойный, не гугловатый, а чего-то все равно нет и даже хочется немного потрясти книжку: ну, вдруг там где-то что-то прилипло и щас как вывалится, и станет хорошо. А потом понимаешь, что в оригинале у тебя в голове всё был какой-то внутренний ритм, и текст у тебя шел, допустим, рдяными и золотыми сполохами, как губы и волосы Эделе в лучшем в мире цветописном романе "Нильс Люне", а в переводе вдруг вся рдяность пожухла или вспухла багровыми разводами и осталось муки столько-то и масла столько-то: хорошо, да только у тебя книга была по другое.

Так вот, роман The Secret of Lost Things, он с такой как раз подкладкой из малинового варенья и внутреннего ритма, который в тексте торчит из сюжетных швов такими миленькими крючочками, за которые внимательный и капельку социопатический читатель нет-нет да и зацепится курточкой, да так и останется там висеть.
В целом-то роман сделан достаточно популярно: есть, конечно, героиня, у которой рукава полны всех жанровых козырей. Восемнадцатилетняя сирота из Тасмании, рыжеволосая и зеленоглазая (это, конечно, надо перетерпеть как-то) приезжает в Нью-Йорк одна-одинешенька, но тут ее никто не опускает на самое дно в бурнусике за тридцать целковых, а напротив, она сразу находит везде, если не добрых, то хотя бы не слишком отвратительных людей и устраивается на работу в книжный магазин. И все это происходит на фоне условных восьмидесятых, блаженно лишенных мобильной вибрации, интернета и всего того, чем насильно мил будешь. В этом мире еще есть письма в конвертах, бумажные книги и библиотеки, куда надо добираться ногами, а также не усохла еще возможность обнаружить где-то в заплесневелом и потном мире собирателей ту самую неопубликованную рукопись Мелвилла, которая, конечно, хей-хо, только и может сделать героев, которые еще не загрузили для себя фейсбук, счастливыми. Потому что на дворе еще те времена, когда вместо йоги практикуют чтение.

И вот, конечно, там рукопись эта, неопознанная, неосознанная, и вокруг нее рой людей, которым сладость обладания этой рукописью заменяет и секс, и покушать, но это всё так, знаете, ошметочки линейной структуры повествования, когда надо о чем-то говорить, так давайте что ли о переписке Мелвилла с Готорном, куш, Фидо, куш, ищите-ка, наверное, утраченный роман, потому что каждый уважающий себя писатель девятнадцатого века должен был просрать в вечность какую-то внушительную стопку собственного письма, иначе постмодернистской поп-культуре некуда было бы бегать за палочкой.

Наша героиня, которую, конечно же, зовут Розмари, хотя, возможно, совсем и не для памятливости, тычется приятной собакой между всеми этими письмами и библиотеками, но даже не потому, что ей уж так милы Мелвилл с Готорном, а потому что у нее восемнадцать лет и мандаторная для этого жизненного периода влюбленность в лакшери-мудака, который готов делиться с ней знаниями, но никак не жидкостями внутренней секреции, которые в нем и вовсе выкипели в страсть к тканям и утраченному Мелвиллу, так что весь он похож на засохшее пятно: кому Кандинский, а кому потереть бы, чтоб отстало. Но Розмари своими восемнадцатилетними глазами все выглядывает в Оскаре Кандинского, и вот отсюда и начинается одна часть, допустим, того, что мы условно назвали вареньем. Когда важно не то, будет ли там у них секс и до какой степени, а основательно позабытое чувство гибельного стремления к говну, просто потому что в восемнадцать оно еще может убедительно пахнуть розами.

Да и помимо близорукого желания Розмари обладать волшебным, тканевым Оскаром, в романе еще завались всякого разного варенья. Например, люди в магазине, которые похожи на настоящих, с такими, знаете, вмятинками - тут есть и транссексуал Перл, которая мечтает петь оперу, и одышливая фигура отца на втором этаже, и полубезумная аргентинская женщина-портье с нерасплескавшимся еще материнским инстинктом, и, конечно, Уолтер Гайст, постепенно угасающий альбинос, для которого страсть обладания книгами мешается с гормональной нерастраченностью и весь он до пронзительной тоски иллюстрирует мысль про то, что хороша книжка до первой эрекции. И вот весь этот тоненький сюжетец про поиски растерянного в веках романа перебивается движением фигур и персонажей, а чрезвычайно живые и осязаемые попытки Розмари как-то устроить себя в жизни уютнее заранее тщетных поисков. Куда там тому Мелвиллу, если сам знаешь, каково это впервые снять подгнившую, в остатках чужих людей, но все равно свою квартиру, и украсить ее яркими пятнами керамики и принять ванну, пусть даже она и стоит посередине комнаты. И там много-много первого снега, и рождество на полу с одинокими женщинами, и постепенное свивание гнезда и новой личности, и все это куда как интереснее того, что выдается за интересное.
Это книга в рамочке из жизни: внутри прямо халва, только обертка немного пристала.

ох, не очень мне понравилась эта многословная книга про взросление юной девицы с острова Тасмания в интерьерах Нью-Йоркского книжного магазина. слишком уж она романтическая натура, эта Розмари, так что к ней так и липнут всякие неприятности и несуразности. лучшая подружка трансгендер, возлюбленный высокомерный фрик и специалист по тканям (скукотища, просто жесть), к стенке прижимает меланхоличный альбинос, готовый бросить все к ее ногам, достоинство, честь, профессию. но все это безумие (согласитесь, даже краткое описание такое, что с ума можно тихонько сойти) происходит на фоне одной таинственной истории с потерянной в глубине веков книгой одного известного писателя 19-го века. ой, не знаю, жанр вообще не мой.