Girl, Interrupted

Для многих из нас клиника была в равной степени и тюрьмой, и убежищем. Пусть мы были отрезаны от мира, пусть нам приходилось наблюдать за происходящими там беспорядками только по телевизору, но зато нам не приходилось сталкиваться с требованиями и ожиданиями того мира, которые свели нас с ума. Что можно было ожидать от нас, запрятанных в психушке?
Больница защищала нас. Мы могли отказаться от телефонного разговора или посещения, если не хотели слышать или видеть кого-то, даже собственных родителей.

Как бы мы это ни называли – разумом, характером, душой – нам нравится верить, что мы – это не просто скопище нейронов, что мы обладаем чем-то, что делает нас живыми.
Только бóльшая часть того, что мы называем разумом, – это просто мозг. Любое воспоминание – это определенный набор клеточных изменений, происходящих в определенных местах внутри головы. Любое настроение – это смесь нейромедиаторов. Депрессию, например, можно объяснить избытком ацетилхолина и недостатком серотонина.
А разум-то где?
Путь от недостатка серотонина до мыслей о никчемности и бессмысленности окружающего мира довольно долгий; еще более долгая дорога ведет к созданию пьесы о человеке, охваченном подобными мыслями… Вот где раздолье для разума. Должен же кто-то заняться переводом всего этого бормотания нейронов.

Почти сотню лет психоаналитики писали статьи о том, как устроена жизнь там, где они никогда не бывали, в стране типа Китая, куда путь им был заказан. Но потом эта страна внезапно открыла границы, и ее наводнили иностранные журналисты; теперь нейробиологи каждую неделю публикуют с десяток статей, наполненных новой информацией. Но друг друга эти две группы, похоже, не читают. Все дело в том, что психоаналитики пишут о стране под названием Разум, а нейробиологи рассказывают о событиях, происходящих в стране под названием Мозг.

Я перестала рассказывать людям. От слов толку не было никакого. Чем дольше я молчала, тем легче становилось не думать про больницу. С течением времени больница начала расплываться, отдаляться, и в итоге я, побывавшая там, превратилась в размытую точку, а та я, которая не рассказывала про больницу, стала большой, сильной и занятой совсем другими вещами.
И я тоже стала чувствовать отвращение. У меня хороший нюх на психов, и я не хотела иметь с ними ничего общего. И сейчас не хочу. У меня нет обнадеживающих ответов на их страшные вопросы.
Не задавайте мне тех вопросов! Не спрашивайте меня о смысле жизни, что мы знаем о реальности и почему нам приходится столько страдать. Не говорите, что вы не чувствуете реальности, что все покрыто чем-то студенистым и сверкает на солнце, словно облитое маслом. Я не хочу ничего слышать ни про тигров в углу, ни про ангелов смерти, ни про телефонные звонки от Иоанна Крестителя. Возможно, он и мне позвонит. Но трубку я все равно не подниму.

“И больница свою эту обязанность выполняла. Наши родители тратили на это немалые суммы денег: шестьдесят долларов в день (это в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году!) за одно только место. Терапия, лекарства, консультации и т. д. оплачивались отдельно. В случае пребывания в психиатрической клинике страховые компании обычно оплачивали период лишь первых девяноста дней. Но девяносто дней – это как раз столько, сколько необходимо для самого начала пребывания в больнице МакЛин. Одно только определение моей болезни заняло ровно три месяца. Моя госпитализация поглотила сумму, равную стоимости обучения, которого мне не хотелось предпринимать.”