А можно, когда он отсидит возле приборов положенное время, пойти на север искать крошечного уродца и звать, звать его, надеясь, что он никогда не прибежит на крик:
— Джейсон! Джейсо-о-он!..
Где-нибудь в расщелине, среди камней, повернётся острая треугольная головка с огромными завораживающими глазами. Если бы Джейсон хоть умел трещать, как цикада, он, может быть, смирился бы с ним, даже привязался к нему, зная, что это смешное стрекотание — богомолий язык. Но Джейсон молчал так же враждебно и непроницаемо, как замкнутый, настороженный мир Бунды.
Он проверил передатчик и автоматы восьми рявкающих в пустоту репитеров, лёг в постель и в тысячный раз стал думать, выдержит он эти десять лет или сойдёт с ума. Если он сойдёт с ума, врачи вцепятся в него, как в гвинейскую свинью, и станут мудрить, пытаясь найти причину болезни и лекарство от неё. Они хитрые, ох, какие хитрые! Но где-то их хваленая хитрость оказывается бессильной... Он заснул тяжёлым, мучительным сном.
То, что сначала принимаешь за глупость, иной раз оборачивается неторопливой мудростью. Самую сложную проблему можно решить, если раздумывать над ней неделю, месяц, год, десять лет, хотя ответ нам, может быть, нужен сегодня, сейчас, немедленно.