Женщины викторианской Англии: от идеала до порока

Он колотил ее ковриком для вытирания ног. Он швырял в нее тарелки с недоеденной едой. Он пинал ее собаку, чего уж точно нельзя простить. Он подговаривал детей плевать в мать и называть ее «шлюхой». По ночам он так часто ходил налево, что Бланш приноровилась сыпать муку у порога его спальни, отслеживая по отпечаткам ног, куда же на этот раз отправился муженек. Иными словами, мистер Четуинд был грязным и гнусным чудовищем. Но ему тоже было о чем рассказать. По его словам, Бланш — о ужас! — курила трубку. И не один, а целых два раза! Она нахваливала «Дон Жуана» Байрона, держала в спальне два французских романа, а в дневнике предавалась эротическим фантазиям о знакомом адвокате (по крайней мере, знакомый адвокат настаивал, что все это были только фантазии). Вдобавок она задолжала модистке 474 фунта и перешла в католицизм. Разве это леди? Клейма негде ставить.

Случаи полного излечения встречались часто, и через несколько месяцев отдыха женщины расставались с сиделкой или же выписывались из клиники. Однако так везло не всем. Именно с послеродовым психозом принято связывать трагедию в семье Уильяма Теккерея. После третьих родов здоровье его жены Изабеллы значительно ухудшилось. В попытке восстановить ее душевное равновесие Теккерей отправился с женой в путешествие по Ирландии, но там она обезумела окончательно. Несколько раз Изабелла пыталась покончить с собой, а однажды бросилась в море, где пробыла 20 минут, прежде чем ее нашли. По ночам Теккерей привязывал жену к себе лентой, опасаясь нового побега. Вернувшись домой, он искал для нее подходящую клинику, но отвергал одну за другой – условия в них казались ему неподходящими для леди. Как тут не вспомнить мистера Рочестера, который тоже предпочел оставить жену в своем имении, пусть и на чердаке. В конце концов, Теккерей передал жену на попечение медсестры из лондонского района Кемберуэлл, где Изабелла прожила до 1893 года, на 20 лет пережив своего супруга. По иронии судьбы, Шарлотта Бронте посвятила второе издание «Джейн Эйр» Уильяму Теккерею, которым искренне восхищалась. Писатель не афишировал свою семейную драму, и Бронте неоткуда было узнать, каким обидным мог показаться ее намек. А когда тайное стало явным, Бронте, по ее же словам, «разрывалась между удивлением и стыдом», извинилась перед Теккереем и пришла к выводу, что правда удивительнее выдумки.