Цитаты из книги Хочу еще

По–настоящему хорошую музыку не просто слушаешь, правильно? Это почти как галлюцинация.

"Я всегда считал: хорошенького понемножку, я любил людей в малых дозах — промелькнуть, а не рассказывать всю историю своей жизни. Мне всегда нравился беглый взгляд, а долгий контакт с публикой — это уже лишнее."

В шоу-бизнесе я выучил одну вещь. Ты либо на дне, либо на вершине. Либо побираешься, либо становишься популярной игрушкой - синдром Кена и Барби - и выставлен на потеху. Или с ними, или: извини.

Stooges никогда меня особенно не любили, питали ко мне какую-то первобытную зависть. Единственный, кто этого не замечал - это я, потому что я идиот. Хорошо быть идиотом.

Карточный шулер с наркоманским прошлым и философским образованием - опасное сочетание.

Ненавижу мужиков, особенно тех, которые называют себя "мужиками" - сколько же в них говна!

Мне кажется, если люди проявляют какую-то заботу и уважение к твоей персоне, то забота и уважение направлены не совсем на тебя, а на кого-то, кем они хотели бы, чтобы ты был. На самом деле ты как таковой их не интересуешь, они хотят как-то воздействовать на твои эмоции, подергать за душевные струны. Ты можешь на это отзываться, но насколько они искренни - вот вопрос.

Чтобы ответить, надо открыть рот, а этого–то я как раз и не мог. Поэтому я просто прокатился кубарем по персидскому ковру, прошелся колесом и скорчил рожу, скосив глаза, но не сказал ни слова. Иными словами, я сказал «нет». Нет Джону Синклеру — нет мудакам — нет организациям — нет вымогательству — нет любым идеалам, кроме своих собственных — нет членству в какой бы то ни было форме. Нет, нет и нет, Джон Синклер.

Видишь, мы пойманы в большом злом мире, где одну и ту же машину могут перекрасить в желтый, черный, красный цвет, могут снять колпаки с колес, а музыканты приходят и уходят. У каждого своя цена. Девушки побеждают мужчин. Люди объелись имиджами, я этому не доверяю.

Он боится собственного СЕРДЦА. Сколько людей боятся собственного сердца. Не надо бояться своего сердца. Надо просто искать новые пути. Короче, он дооткрещивался от собственного сердца до такой степени, что превратился в очередного мудака, которого приходится терпеть.

На свете очень много народу — слишком много, и естественный инстинкт каждого человека, с которым ты сталкиваешься — использовать тебя, ибо чем больше рождается людей, чем дольше они живут, тем меньше от них проку — особенно по сравнению с теми, кто совершенствуется в своем деле, — тем больше всеобщее беспокойство и конкуренция. Люди всегда хотят тебя как–то употребить. Они пытаются тебя побить, победить. Если у тебя нет семьи — нет команды — ты пропал.

Я люблю плутать в каких–нибудь совершенно деревянных местах, чтобы стряхнуть с себя всю эту Америку, просто полностью смыть. Такая прогулка — она как душ, знаете, просто смываешь с себя всю эту дрянь, в которой рос с детства. Кто находил когда–нибудь огромный заброшенный город в далеких краях, тот меня поймет. Поразительный опыт.

Однажды во Франции, в Шато Д'Эрувиль под Парижем мы играли в пинг–понг. Я никогда в жизни не умел играть в пинг–понг. Дэвид говорит: «Пошли сразимся». — «Да я не умею». Тем не менее мы сыграли, и в тот день у меня получилось. Я говорю: «Удивительно, я же никогда не умел в это играть, а тут получается». Он говорит: «Ну, Джим, дело, наверное, в том, что ты стал лучше к себе относиться».

Я не думал тогда ни о каких пластинках, контрактах. Это был просто побег, вроде юношеской влюбленности.

Я–то, знаете, хотел быть заколдованным и жить в волшебном лесу. А вокруг были все эти люди со своим идеалом: хороший район, хороший дом с подстриженной лужайкой, хорошая специальность, классно выглядящая жена, свой офис с кучей подчиненных и политический вес. Что–то, знаете, такое, что можно подсчитать.

Было такое чувство — надо валить, надо отсюда валить. Ненавижу эту жизнь! Все в ней ненавижу! Не хочу так жить. Это отвратительно. Я чужой среди этих людей, и единственное место, куда можно спрятаться — это музыка.

Ужасно хочется, чтобы людям понравилось то, что ты делаешь, но в то же время это постоянный риск, рисковая игра. Я затем в музыку и полез. Лет в 15, ближе к окончанию школы, пришлось быстро выбирать: либо вся эта рутина, либо какой–то другой образ жизни.

Нас обвиняли в недружелюбности. Справедливо, но все хорошие команды стремятся жить замкнуто.