Я вздохнул, надел пальто и опустил в карман пистолет и запасную обойму. Джон накинул армейскую куртку, наклонился, вытащил из рюкзака цепную пилу и прицепил к ней амортизирующий трос, чтобы ее можно было нести на плече. Затем он поднял самодельный огнемет, ни на секунду не усомнившись в том, что это за штука и зачем она нужна. Джон щелкнул зажигалкой, и из дула вылетел тонкий язычок пламени. Одобрительно кивнув, мой друг задул пламя, поднял с пола боевой топор и протянул его Эми. Она сумела удержать его ровно две секунды, после чего топор, звякнув, упал на пол. Эми отпустила рукоять, достала из куртки гигиеническую помаду и смазала губы.

Ну, она есть у Джона — целых шесть, если считать те, что лежат в шкафу. «Playstation», «ХЬох» и все остальные. Арни кивнул. — Эти названия мне ничего не говорят. Скажите, эти штуки не кажутся вам странными? Когда вы играете на них, у вас не возникает странное ощущение? Я пожал плечами.. — Не знаю. В общем, нет. — Впервые одну из этих игровых машин я увидел месяц назад, — сказал Арни. — И внезапно они появились у всех. Он сделал паузу, но я ничего не ответил. — У меня есть племянник, — продолжил Арни. — Ему одиннадцать лет, он любит комиксы, радиоуправляемые машинки и фильмы с Робом Шнайдером. Пару недель назад я прихожу домой и вижу, что он сидит на диване, наклонившись вперед, словно в трансе. Я никогда еще не видел такого сосредоточенного ребенка. Никогда. А в руках у него пластиковая штука с кнопками, и он молотит по ним изо всех сил. Я поворачиваюсь к телевизору, и меня едва не выворачивает наружу. В нижней части экрана — ствол пушки; из дула вырываются вспышки, выстрелы рвут людей в клочья. Все залито кровью. И вдруг я понимаю — и при этом у меня такое чувство, будто я съел что-то тухлое, — что пушкой управляет мой племянник. Черт побери, он сидит и играет в симулятор убийцы. Тут заходит его мама и говорит сыну: «Поздоровайся с дядей Арни». Она смотрит на телеэкран как ни в чем не бывало, словно это нормально, когда ребенок делает то, отчего новобранцы на войне блевали. Смотреть на человека — а люди на экране выглядели такими же, как и мы с вами, — смотреть на человека, нажимать на спусковой крючок, видеть, как он падает, и даже не содрогнуться при мысли о том, что ты кого-то убил… Арни вытер пот со лба. — На войне со мной служили несколько бессердечных ублюдков — таких, знаете, уличных парней, которые смотрят по-особому, парней, которых в детстве каждый день лупили перед сном. Даже они, эти жестокие ребята, застывали на месте, когда им впервые приходилось нажать на спусковой крючок и выстрелить в живое существо. — Ну да, там хватает насилия, но ведь это же просто игры… — начал я. — Прочистите уши, Вонг. Я не говорю, что эти игры появились давно, а я, старый пердун, их просто не замечал. Эти игры, эти устройства, на которых в них играют, месяц назад еще не существовали, а теперь они повсюду, на каждом телевизоре — спросите у людей, и вам скажут, что эти штуки появились много лет назад. Я журналист, я путешествую, у моих родственников есть дети, я повидал мир и точно знаю, что раньше этих игровых ящиков в продаже не было, потому что продавать их — безумие. Но я начинаю замечать, как движутся тени, а в один прекрасный день обнаруживаю, что каждый ребенок приклеился к коробке, которая обучает его. И только скажите, что это не так. Эти дети есть в каждом уголке страны, в каждом уголке мира — миллионы детей часами учатся все быстрее нажимать на курок, все точнее стрелять и становятся все более черствыми. Если это не обучение, если это не промывание мозгов, то я уж и не знаю, как это назвать. А в вашем мире, в этом мире, в этой версии реальности, это никому не кажется странным? Серьезно?

— Гром ударил в тот момент, когда девушка нажала на детонатор, а сон начался на полминуты раньше. Почему в твоем сознании взрыв совпал с раскатом грома?
«Потому что это плохое сознание; оно работает только задом наперед, — подумал я. — О черт, я уже цитирую „Алису в Стране чудес“. М-да, хреновая получилась вечеринка».
— Не знаю. Я не знаю. Это… это какой-то бред.
Внезапно я испугался, что увижу ямайца парящим в воздухе, и теперь прилагал все усилия, чтобы не смотреть на него. Девочки изумленно хихикали: в понедельник будет что обсудить в школе. Да ну их к черту. К черту всех. Но этот гад не умолкал.
— Чувак, такие сны бывают у всех. К примеру, может присниться, что ты участвуешь в телевикторине, а из одежды на тебе только бандаж. Ты слышишь гудок, извещающий о твоем поражении, а в реальном мире в эту секунду звонит телефон. А ведь твой разум не мог знать о том, что кто-то тебе позвонит. Понимаешь, время — это океан, а не садовый шланг.

Мобильник запищал в третий раз — или в четвертый. Я уже сбился со счета.
— Нет, Джон, мы ни разу в жизни там не были. «Соус» принял только ты?
— Повторяю: понятия не имею. Роберт пригласил нас к себе, но Башка с парнями отказались. Кажется, они занервничали, когда увидели шприц. В трейлере сидели еще какие-то ребята, так что вечеринка, типа, продолжилась там. А теперь, пожалуйста, пожалуйста, ответь на звонок или выключи телефон. Эта чертова мелодия сводит меня с ума.
— Погоди, погоди. Ты принял то, что напугало Башку? Ты забыл, как он на спор закинулся дрянью, от которой умер Ривер Феникс?
— Дейв…
— Ладно, ладно.
Я вытащил мобильник, раскрыл и прижал к уху.
— Да.
— Дэвид? Это я.
А-ах, снова это чувство — этот холодок нереальности происходящего. Кофе в желудке превратился в жидкий азот.
Со мной говорил Джон.
В этом не было никаких сомнений. Мне звонит человек, который сидит напротив меня и курит. И рядом с ним нет ни одного телефона.
— Запись? — спросил я, взглянув на Джона.
— Что? Нет. Не знаю. Кажется, я позвонил тебе ночью и попросил приехать сюда. Не важно. В любом случае держись от меня подальше. У нас мало времени. Отправляйся в Лас-Вегас, найди там человека…
— Кто это?
Джон странно посмотрел на меня.
Голос в телефоне:
— Это Джон. Ты меня слышишь?
— И слышу, и вижу, — ответил я дрожащим голосом. — Ты сидишь напротив меня.
— Ну, тогда просто поговори со мной лично. Нет, подожди. Я случайно не ранен?
— Что?
— Черт! Кто-то пришел.Щелк. Джон отключился.
Я сидел, прижав телефон к уху, и чувствовал, как на меня накатывает страшная усталость.

Художник раскрасил стены, оконный переплет и, черт побери, даже сами стекла. Он раскрасил занавески, ковер, простыни и смятое одеяло на неубранной кровати — так что, если смотреть с порога, возникал не фотографический эффект, а нечто большее. Покрытая инеем трава, нарисованная на стене, продолжалась на тумбочке и на стоявшем на ней стакане, наполовину заполненном водой. Стакан был с трещинкой, но художник включил в картину и ее, превратив в отблеск солнечного света на обледеневшем листке.
Эффект был слишком мощный. В последний раз я чувствовал такую тяжесть в желудке в детстве, когда впервые увидел небоскреб. Сам Пикассо за всю жизнь не смог бы написать подобную картину. Наступи на ковер — и разрушишь фон, разгладь одеяло, и эффект пропадет.

Внезапно я оказался за пределами своего тела.
Время остановилось.
Я едва не расхохотался. И почему я раньше не сообразил? У меня же есть целых 1,78 секунды, прежде чем детектив войдет в дом. Нам кажется, что это очень мало, только потому, что наши рыхлые тела не способны много успеть за этот промежуток времени. А суперкомпьютер, между прочим, за секунду делает более триллиона вычислений. Для машины секунда — целая жизнь, вечность. Увеличьте скорость своего мышления, и тогда две секунды для вас превратятся в две минуты, в два часа или в два триллиона лет.