Цитаты из книги Gravity's Rainbow

Есть такая мысль, что эти причина-следствие не бесконечно растяжимы. Что если наука вообще хочет двигаться дальше, ей следует искать не такой узкий, не такой... стерильный набор допущений. Может, следующий великий прорыв случится, когда нам хватит смелости вообще выкинуть причину-следствие и пальнуть под каким-нибудь другим углом.

Что бывает, когда один параноик встречается с другим? Перекрестье солипсизмов. Явно. Два узора образуют третий: муар, новый мир текучих теней, интерференций…

Мирской град Лондон наставляет его: заверни за любой угол – и можешь оказаться в притче.

Ленитроп желает лишь одного — полежать тихонько подле биенья ее сердца… разве не об этом мечтает каждый параноик? усовершенствовать до идеала методы неподвижности?

Русские никогда ни о чем не жалеют.

Темные соски вздымаются и опадают в накате, точно буйки на волнах белого моря.

Дыханья их рвутся призраками к морю.

Утро - прелесть, мир - война.

По пути к машине Джессика берет его за руку и на миг легонько сует ее меж своих движущихся ног. Сердце Роджера делает стояк — и кончает. Вот так оно обычно ощущается. Резко вверх до уровня кожи, буквой V вокруг его осевой линии, омывает соски… это любовь, это поразительно.

Своими паузами она гладит, как ладонями, отвлекает его, успокаивает их углы в комнатах, покрывала, скатерти - случайные пространства.

Мы смертью платим долг природе что ни год, Я уплатил, а дальше твой черёд.

Он научится слышать кавычки в чужой речи.

Мам и пап настраивают умирать нарочно, определенными способами: заводить себе рак или инфаркт, попадать в аварии, уходить сражаться на Войну — и оставлять детей в лесу одних. Вам непременно скажут, что пап ваших «забрали», но папы просто уходят — в том и дело. И друг друга покрывают, вот и все.

Ее звали…» — ну, все это и многое другое проходит перед нашей молодой парочкой, довольно, чтобы понять: намерения похотливого Анонима есть не что иное как мегаломанский генеральный план половой любви с каждым индивидуальным представителем Народа в Мире— и когда каждый несколько чудодейственным манером будет наконец оприходован, это и станет приблизительным определением «любви к Народу».

Коль вдали увидишь поезд, Что летит упрямо в ночь, Залезай под одеяло, Засыпай, пусть едет прочь. Что ни полночь, поезд звал нас В чужедальние места, Поезд вымерших селений, Бесприютный сирота. Нету никого в кабине, Речи не слыхать ничьей, Не бывает пассажиров, В поездах больных ночей. Тихо, пусто на вокзалах, Насыпь голая грустна, Что оставим, поезд взыщет, Путь - ему, а старость - нам. Пусть ревет, как рогоносцы, Что одним ветрам слышны, Поезд - для войны и ночи, Мы - для песни и вины.

Добрые утра старой доброй похоти, ранние ставни распахнуты морю, ветры вторгаются в тяжком шорохе пальмовых листьев, морские свиньи в гавани задышливо взламывают морскую гладь, рвутся к солнцу.

Они сидят тихо, как нарисованные собаки, молча, странно неспособные коснуться Друг друга.

Но что она хочет сказать? Что он всегда должен быть привлекателен, нуждаться в ней и никогда не становиться, вот как сейчас, реющим статистическим херувимом, который, в общем, в преисподнюю не спускался, но говорит так, будто один из самых падших…

— Вы предназначены для выживанья. Да, вероятно. Сколько боли вы бы ни захотели, вам все равно суждено ее пережить. Вы вольны выбирать, сколь приятным будет каждый переход. Обычно он дается в награду. Я об этом не попрошу. Простите, но вы, похоже, действительно не понимаете. Вот поэтому ваша история печальнее прочих.