Die Morgenlandfahrt

Ах, все это положительно доводит меня до отчаяния, но одновременно делает и счастливым, или хотя бы ожившим, возбужденным, снова заставляет принимать себя самого и свою жизнь всерьез, чего со мной так давно не было.

Но поймите меня: я не верю, что десять таких книг, будь каждая из них в десять раз лучше моей, пронзительнее моей, могли бы дать самому благорасположенному читателю какое-то представление о том, что же такое война, если только он сам ее не пережил.

Шли мы, как известно, не только через пространства, но и через времена.

Блаженство мое состояло из той же тайны, что и блаженство сновидений, оно состояло из свободы иметь все вообразимые переживания одновременно, играючи перемешивать внешнее и внутреннее, распоряжаться временем и пространством как кулисами.

Однако нужно снова и снова отваживаться на парадокс, снова и снова предпринимать невозможное.

то, что жизнь – не игра, не докажет мне ни один Давид. Жизнь именно игра, если она красива и счастлива. Конечно, из неё можно сделать всё, что угодно – долг, войну, тюрьму, но от этого она не станет красивее.

Возможно, после жажды событий в человеке сильнее всего жажда забвения.

Лишь немногие рождены для власти; такие, получив её, остаются радостными и здоровыми. Остальные же, вылившиеся во властители в результате утомительной возни, кончают в Нигде.

Разве каждое поколение не уничтожает посредством запретов, мёртвого молчания и презрения именно то, что предыдущему представлялось самым главным?

— Это закон служения. Что хочет жить долго, должно служить. Что хочет господствовать, живет не долго.
— Почему же тогда многие рвутся стать господами?
— Потому что не знают этого закона.

Вся история народов часто представляется мне не чем иным, как книжкой с картинками, запечатлевшими самую острую и самую слепую потребность человечества – потребность забыть. Разве каждое поколение не изгоняет средствами запрета, замалчивания и осмеяния как раз то, что представлялось предыдущему поколению самым важным?

Часы отчаяния я принимаю теперь так, как все мы принимаем сильную физическую боль: ее терпишь, жалуясь или сжав зубы, следишь, как она прибавляется и нарастает, и чувствуешь то яростное, то насмешливое любопытство – как далеко это зайдет, насколько может боль становиться злее?

Когда нечто бесценное и невозвратимое погибло, у нас часто является чувство, как будто нас вернули к яви из сновидения.

-...Люди разные, часто довольно странные. Вы тоже странный.
-Я? Почему же?

-Ну, потому что у вас достаточно денег и тем не менее вы продали свою скрипку. Музыка перестала вас радовать?

-Увы,да. Но иногда, знаете ли, случается, что человек больше не получает радости от того, что раньше любил. Случается, что музыкант продает скрипку или швыряет ее о стену или что художник в один прекрасный день сжигает свои картины. ...

Психологи-такие люди,которые выигрывают всегда.

Возможно, после жажды событий в человеке сильнее всего жажда забвения.

"дружелюбно-нетребовательный"

Когда-то в юности им светил свет, они были зрячими и следовали за звездой, но пришел здравый смысл и глумливые насмешки мира, пришло малодушие, пришли кажущиеся неудачи, усталость и разочарование, и они снова сбились с пути, снова ослепли.