Религия и нравственность

В данной статье писатель поднимает этические проблемы и дает свое видение ответов на эти проблемы.
Так Толстой утверждает, что нравственность не может быть независимой от религии, потому что она есть последствие религии.

Нравственность заключена в даваемом религией объяснении жизни и потому никак не может быть отделена от религии.

Всякая религия есть ответ на вопрос: каков смысл моей жизни? И религиозный ответ включает в себя уже известное нравственное требование, которое может становиться иногда после объяснения смысла жизни, иногда прежде его. На вопрос о смысле жизни можно отвечать так: смысл жизни в благе личности, и потому пользуйся всеми благами, которые доступны тебе; или: смысл жизни в благе совокупности людей, и потому служи этой совокупности всеми своими силами, или: смысл жизни в исполнении воли пославшего тебя, и потому всеми силами стремись познать эту волю и исполнить ее. На этот же вопрос можно отвечать и так: смысл жизни твоей в твоем личном наслаждении, так как в этом назначение человека; или: смысл жизни твоей в служении той совокупности, которой ты считаешь себя членом, так как в этом твое назначение; или: смысл жизни твоей в служении богу, так как в этом твое назначение.

Первые две формы нравственности (смысл жизни в благе личности или в благе совокупности личностей) Толстой признает языческими.

По мнению Толстого, христианская этика — та, которую мы сознаем вследствие нашего религиозного миросозерцания, — требует не только жертвы личности для совокупности личностей, но требует отречения от своей личности и от совокупности личностей для служения богу. Он противопоставляет христианскую этику языческой, которая стремится только к средствам приобретения наибольшего блага личности или совокупности их.

Писатель выступает против эволюционной теории с ее принципом «борьбы за существование», критикует последователей Дарвина, в том числе Гексли и Бекетова. Толстой считает, что эволюционная теория рассматривает человека как животное.

Он ясно видит недостатки в ответах, которые предлагает Гексли, и блестяще их выявляет:

Г-ну Гекели кажется, что этот процесс, заставляющий людей обуздывать свои страсти для сохранения той совокупности, которой они состоят членами, и страх быть наказанными за нарушение порядков совокупности и есть тот самый закон этический, существование которого ему нужно доказать.
Г-ну Гексли в невинности его души, очевидно, кажется, что в теперешнем английском обществе с его Ирландией, нищетой народа, безумной роскошью богачей, с его торговлей опиумом и водкой, с его казнями, с его побоищами, истреблениями народов для выгод торговли и политики, скрытым развратом и лицемерием, — человек, не нарушающий требований полиции, есть человек нравственный и что руководит этим человеком закон этический, забывая то, что качества, которые могут быть нужны для того, чтобы не разрушилось то общество, в котором живет его член, могут быть очень полезны для самого общества, как полезны качества членов разбойничьей шайки, как даже в нашем обществе полезно качество палачей, тюремщиков, судей, солдат, лицемеров-священников и т. п., но что качества эти не имеют ничего общего с нравственностью.

По мнению писателя, любовь и самоотвержение никак не вытекают из социального прогресса. И несмотря на красивую метафору, эта мысль Толстого представляется спорной, потому что она противоречит историческому подходу к анализу общественной жизни, и по другим основаниям (в разных общественно-экономических формациях уровень нравственности был разный).

Если вне семьи из двух детей выживет только the fittest, а в семье у доброй матери останутся жить оба, то это произойдет совсем не от соединения людей в семью, а оттого, что у матери есть любовь и самоотвержение. А ни самоотвержение, ни любовь никак не могут вытекать из социального прогресса.
Утверждать, что социальный прогресс производит нравственность, всё равно что утверждать, что постройка печей производит тепло.

Таким образом, осуждая собственническую мораль, Толстой также выступает против точки зрения, которая рассматривает нравственность как одну из форм общественного сознания. Он отрицает классовый характер морали.

Толстой критикует всю буржуазную метафизику, делая исключение для Спинозы и Канта.

За исключением Спинозы, исходящего в своей философии из религиозных — несмотря на то, что он не числился христианином, — истинно христианских основ, и гениального Канта, прямо поставившего свою этику независимо от своей метафизики, все остальные философы, даже и блестящий Шопенгауэр, очевидно придумывают искусственную связь между своею этикой и своею метафизикой.

Писатель сравнивает попытки основать нравственность помимо религии с тем, что делают дети, которые, желая пересадить нравящееся им растение, отрывают от него ненравящийся им и кажущийся им лишним корень и без корня втыкают растение в землю. Красивая метафора, но даже красота метафоры не может скрыть противоречий во взглядах писателя.

И в конце статьи делает окончательный вывод:

«Религия есть известное, установленное человеком отношение своей отдельной личности к бесконечному миру или началу его. Нравственность же есть всегдашнее руководство жизни, вытекающее из этого отношения».

Рекомендую статью тем, кого интересуют этические проблемы. Но призываю не поддаваться обаянию красивых метафор Толстого.