Каменное сердце

"Ребенком по утрам я часто лежал в постели и смотрел вверх : вот было бы здорово, если бы люди умели ходить по потолку ! Там так красиво=пусто и опрятно=бело. И только люстра стояла бы на своей ножке как цветок". (В нее можно было бы заглянуть. Лина, увлекшись, подошла к окну; и спросила вскользь, как бы между прочим : "так в чем всё-таки заключаесси ваш идьеал ?" - была, выходит, гораздо рассудительнее нас. Как тому и положено быть.)
Неужто я должен сказать ??! - :
- : "Ну, в общем, квадратная комната" (5 на 5 метров, и 3 м в высоту; в углу - невидимая за ковром дверь; справа - 2 голых окна).
"Слева на возвышении я : на деревянном подиуме высотой в пятьдесят сантиметров ( следовательно поверхность письменного стола ненамного удалена от потолка, который мне легко обметать волосяной щеткой. На подиуме остается место еще только для моего стула). "Спать ?" : а прямо на столе - возможно, подложив под голову маленькую подушку со стула, блекло-желтую с синими цветочками : "Вот как у вас здесь" (она немного испугалась; моя любознательная девочка !).
Потом еще государственные справочники - и писать, и писать в полумраке. Справа, в человеческий рост, - бело-голубая ваза с прахом (для праха ?). И чтобы я не нуждался ни в пище, ни в питье (тогда и внизу у moi будет покой).
"Дверь за ковром должна быть заперта на ключ" (и чтобы люди забыли о комнате, которая располагается там, за ней. тишина. Никогда уже не быть обнаруженным. И никого больше не видеть. : Иссохнуть. (Такой вот идеал, что скажете ?). Глазеющие звезды, со светлыми кружочками вокруг шей, заполнили собою все небо. ("Небо, полное глазеющих" ! : Какая бестактность !)
Ее голова постепенно все ниже опускалась на грудь. Луна размечала границы своего маслянистого claim. Надо подумать. Лина поджала губы в ниточку : кто много спрашивает, получает многословные ответы ! --

(Не иметь детей : в знак решительнейшего протеста против Бога-и-его-мира. "У вас тоже нелады с сердцем?" Да, у меня тоже. Сердцебиение & покалывания. "Да, конечно, я опять буду спать в прихожей : на стуле".)
24 часа : колючие звезды оставляли борозды в белой облачной плоти; обтекающий землю воздушный поток разогнал стаи испуганных листовок из небесной типографии.
3 часа 60 : в розовых ущельях луна, уже мертвенно-зеленая, перескакивала с зубца на зубец.
4 часа 30 : низко над травой - аппретированный воздух ( = наземный туман); выше : лососево-алые клочья на Сером & Голубом. Я, неугомонный, поднялся; так же бессмысленно, как это делает любой человек; напился из водокачки; окончательно проснулся; оделся; moi путалось у меня под ногами. Небо стало светло-дождливым, и свежие краски сверкали на всех предметах.
Линина сброшюрованная прелесть; и волосы так по-мальчишески гладко причесаны, что ее любовника, собственно, следовало бы считать гомосексуалом. - Магма утренних новостей : Динамо-Лейпциг против Штендаль-Локомотива : уже по названиям клубов можно безошибочно угадать их зональную принадлежность, ибо East is East and West is West. (Валерий Максим, кн. V, гл. VI, рассказывает, как один римский гражданин, Ципус, так увлеченно наблюдал за поединком с быком, что у него самого выросли рога : применить к футбольным болельщикам.)
Она уже запирала калитку, довольная и возбужденная, в светло-сером непромокаемом плаще. Висячий мостик из розового дыма тянулся от трубы железнодорожного ремонтного завода куда-то вдаль; 2 желтеньких веретена - собачьи какашки - лежали крест-накрест; на каждой улице работавший на ней ветер наигрывал свои блюзы; Лина вела меня и все показывала. Существа, имевшие листья, дрожали над своими маленькими участками.

Нобелевская премия по литературе: «Он журналист среднего уровня: но и только, дорогой мой! — Да Избавьтесь мы, наконец, от нелепой уверенности в том, будто жюри в Стокгольме – несомненно ориентированное в первую очередь на англосаксонскую и французскую культуру – хоть что-то понимает в политическом творчестве! И ведь ясно же: человек в принципе способен оценить только ту иностранную литературу, которая легко поддается переводу; По-настоящему великие художники слова и плодотворные экспериментаторы остаются для членов этого жюри недоступными: в большинстве случаев – даже неизвестными!».
«Футы-нуты!: Судьи, которые умудрились дать премию Сенкевичу, Паулю Хейзе, Уинстону Черчиллю: и при этом обойти Рильке, Теодора Дейблера, Деблина, Янна (Не говоря уже об Августе Штрамме, Кафке, Тракле): Такие судьи утратили всякое право на то, чтобы к ним относились всерьёз! С тех пор, как они начали подобным манерам публично демонстрировать свое невежество, ни один настоящий писатель, который хоть что-то из себя представляет, не соглашается, чтобы его заклеймили этой печатью посредственности!».

2 Одноногих мошенника на костылях: подковыляли к самой входной двери и заорали без тени смущения: “Паадайте трри мааки!» Увидев, что это не произвело впечатления, предложили купить у них бритвенные лезвия по 1 марке 20 пфеннигов за пакетик (который в лавке стоит 50 пфеннигов!). Когда шофёр, со своим устрашающе широким ремнём, возмущенно велел им убираться откедова притопали» этим свиньям ещё хватило наглости для дальнейших препирательств: мол, ничего подобного с ними ещё не случилалось! Просто невероятно! (А из глоток у них так и разило шнапсом):Они, мол, «рради Германии пожертвовали своими конечностями«! (Можно подумать, сначала разнёсся слух, что это отечество нуждается в добровольцах, и тогда они как патриоты предложили: вот, возьмите наши ноги, сколько вам надо! Такие как эти, да ещё бывшие эсэсовцы, думают, будто Германии существуют только для них одних!) (Но они и в самом деле расстроились, что на сей раз не нашли дураков. Чтобы утешить их, я рассказал историю из жизни: о шедевре одного мелочного торговца, который сумел продать одинокой пожилой женщине пару мужских подтяжек.)

«Добрые старые времена», это идеальное состояние, в немалой степени обуславливались тем, что тогда поэты вообще не знали великих страданий своего народа (кое-кому стоило бы поинтересоваться, почему этот Лаокоон не кричал!!). Возьмём, к примеру, такую муку, как “всеобщая воинская обязанность“: те, что были правителями около 1750 года, вовсе не по глупости и не из излишней Предупредительности полностью освободили людей умственного труда от воинской повинности: они точно знали, что делали! : и были слишком хитры, чтобы предоставить алаличному народу многочисленные рупоры для артикуляции связной речи! Иначе уже в те времена раздавались бы отчаянные проклятия, которые в наши дни, якобы, позволяют себе только женоподобные, лишенные корней и отечества «интеллектуалы»! : Попробуйте представить себе Гёльдерлина как рекрута, на казарменном дворе! (Или Фауста; или Гофмана: Почему, как вы думаете, Гердер всегда содрогался от омерзения, когда говорил о «красном воротничке», предназначенном для него ещё с колыбели? И почему Шамиссо назвал благородную воинскую службу «ремеслом», которое «иссушает сердце дух»?!)