Остромов, или Ученик чародея

Во всякой войне победитель успевает набраться от побежденного – слишком близкий контакт, куда денешься. Он заражается его трупным ядом и ненадолго переживает победу... Я не знаю, каков будет мир после войны и, в частности, какова Россия, – но знаю, что это будет мир другой и что в России запахнет побежденной Германией

– А вам понравилось, что они читали? – спросил Даня.
– Не знаю, – сказал Льговский. – Мне давно ничего не нравится, и я привык. Всю жизнь привыкаешь, потом умираешь – значит, приспособился. Ладно, идите. Никогда больше не приходите сюда.

Прелестный человек, подумала она с неприязнью

не паникуйте, граждане, в последнее время участилось

Все ругают тёплых и всем они нужны, когда станет холодно

Остромов знал этот тип: некоторые русские мастеровые и богатыри из крестьян умудрялись к сорока годам допиться до подлинного аристократизма. Вырождение всегда одинаково, независимо от того, князь вырождается или чернь.

Требовалось что-то иное, третье после духа и тела, - может быть, особое состояние ума, управляющего в конечном счёте и тем, и другим.

Это была ошибка, но лучше ошибиться раньше, чтобы вовремя включить второй план.

Когда все отняли, конечно, можно идти по снегу босиком, и желательно при этом улыбаться, хотя ты скажешь, наверное, что лучше гнусно ухмыляться. Это менее жалко выглядит. Ты вообще очень боишься всего трогательного, как я погляжу. Но только в этом трогательном и заключается смысл, потому что только это привнес человек, все остальное без него было.

Я личный агент министра Тимирязева, — быстро зашептал Остромов, наклоняясь вперед. — При первой встрече на выставке в Турине я сделал ему шейный знак. Он мне ответил. Я подошел. Он предложил мне кофе. Я ответил: «Только без сахара». Я понял сигнал и сказал: «Но с коньяком». Он понял сигнал и сказал: «Но с молоком». Я вовремя почувствовал ловушку и ответил: «Но платите вы». Он сделал мне ручной знак, и так я стал его агентом по особым поручениям. Этого не записывайте, постарайтесь запомнить.

Это была ошибка. Поленов жил своей скорбью, как Галицкий — надеждой, и в реальности не нуждался.

Я устал, что все ужасное вытесняется мерзким.
В четырнадцатом было плохо, но по-человечески.
В восемнадцатом еще хуже, но как-то сверхчеловечески. Сейчас плохо бесчеловечески, и что самое странное, Даня, я чувствую, что будет и нечеловечески

Всё на свете имеет естественнонаучное объяснение. Кроме того, разумеется, что его не имеет.

... и это не то что справедливость - справедливости нет, потому что исправить ничего нельзя, - но равновесие, один из фундаментальных законов.