Два капитана. В двух томах. Том 1

Видишь ли, — пробормотал он, — я не написал,
а просто сказал ему, что если он еще будет приставать, тогда напишу. Он сказал, что больше не будет.

Потому, что ты один мог бы подтвердить, что
я бил его не только по личным причинам. А ты трус, и эта трусость переходит в подлость! Ты просто боишься за меня заступиться!

Я должен уйти из этого сквера, в кабинете и серьезные, и разговаривать, но этот сквер, в котором я кроме нас, хотя на каждой скамейке и маленький сердитый сторож, призывает по дорожкам.

А я считаю, — помолчав, сказал Петька, — что нужно, знаешь, какую профессию выбирать? В которой ты чувствуешь, что способен проявить все силы души. Я это читал, но это совершенно верно. Я вот не уверен, что как художник проявлял все силы души. А ты, значит, уверен?

«Горько сознавать, — теперь я писал на карте, — что все могло быть иначе. Неудачи преследовали нас, и первая неудача — ошибка, за которую приходится расплачиваться ежечасно, ежеминутно, — та, что снаряжение экспедиции я поручил Николаю».

— А почему ты думаешь, — продолжала она с некоторым трудом, — что это именно он... Николай Антоныч? Ведь там, в письме, нет никаких указаний?

Я чувствовал, что начинаю сердиться. — Во-первых, насчет собак. Кто тысячу раз хвастался, что купил для экспедиции превосходных собак? Во-вторых...

Держать его в руках? Зачем? Ведь это его ученик, самый преданный, самый верный! Так было всегда, еще в школе, когда он подслушивал, что ребята говорили о Николае Антоныче, а потом доносил ему. Это поручение! Николай Антоныч поручил ему выяснить все, что знает о нем Вышимирский. Он подослал Ромашку, чтобы взять бумаги, которые могли повредить ему как советскому педагогу.

...Горько подумать, что все могло быть совсем иначе. Я знаю, он будет оправдываться; пожалуй, сумеет убедить тебя, что я один во всем виноват. Молю тебя об одном: не верь этому человеку! Можно смело сказать, что всеми нашими неудачами мы обязаны только ему.

только я один — вся экспедиция шлет ему проклятия. Мы шли на риск, мы знали, что идем на риск, но мы не ждали такого удара. Остается делать все, что в наших силах. Как много я мог бы рассказать тебе о нашем путешествии! Для Катюшки хватило бы историй на целую зиму. Но катюшки уже не могут найти».

Казалось бы, что, кроме хорошего, мог я ожидать от этого знакомства? Между тем не прошло и полугода, как меня выгнали вон...

Это был прощальный ужин и проводы капитана Татаринова на Энском вокзале. В мае двенадцатого года он приехал в Энск проститься с семьей, а в середине июня вышел на шхуне «Св. Мария» из Петербурга во Владивосток.

Только в жизни появилась одна совершенно новая вещь — письмо от папы. «Вот подожди, придет письмо от папы». И письмо приходило.

И вот пришло последнее письмо, из Югорского Шара. Правда, оно было последнее, но мама не особенно огорчалась и даже сказала, что так и должно быть: «Св. Мария» шла вдоль таких мест, где не было почты, да и ничего не было, кроме льда и снега.

Никакой надежды! Никогда не вернется. Никогда не скажет что-нибудь смешное, не станет спорить с бабушкой, что «перед обедом полезно выпить рюмку водки, ну а если не полезно, так уж не вредно, а если не вредно, так уж приятно». Никогда не станет смеяться над мамой, что она так долго одевается, когда они идут в театр. Никто не услышит, как он поет по утрам, одеваясь: «Что наша жизнь? Игра!»

Никакой надежды! Он остался где-то далеко, на Крайнем Севере, среди снега и льда, и никто из его экспедиции не вернулся.

Она допускала, что я не хотел ее обидеть. Ведь верно же? Но все-таки мне не следовало так поступать именно потому, что я только обманываю себя, на самом деле ничего не чувствую...

Никакой любви, — прибавила она, помолчав, и я почувствовал, что она покраснела.

Вы не имеете понятия об идеализме, — продолжал я, замечая с радостью, что с каждым моим словом не вытягивается морда. — Вы просто не знали, чем бы меня поддеть, и поэтому написали: «Идеализм».