Судьба человека

Два осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы.

... да и взглянет на меня из-под длинных своих загнутых кверху ресниц, вздохнет. Такая мелкая птаха, а уже научился вздыхать.

Наклонился я к нему, тихонько спрашиваю: «Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?» Он и спросил, как выдохнул: «Кто?» Я ему и говорю так же тихо: «Я — твой отец».

Со стороны глядеть — не так уж она была из себя видная, но ведь я-то не со стороны на нее глядел, а в упор. И не было для меня красивее и желанней ее, не было на свете и не будет!

«Видали вы когда-нибудь глаза, словно присыпанные пеплом, наполненные такой неизбывной смертной тоской, что в них трудно смотреть?»

— А на что я тебе?
— А на всю жизнь...

Тут я от товарищей откололся. Всю получку домой несу, семья стала числом порядочная, не до выпивки.

«Вот и отмучился ты, Андрей Соколов, а по-лагерному – номер триста тридцать первый»

...Дай, думаю, зайду, перекурим вместе. Одному-то и курить, и помирать тошно.

Нет, не только во сне плачут пожилые, поседевшие за годы войны мужчины. Плачут они и наяву.

- Я Лисиченкину кашу не могу больше есть, у меня от нее язва желудка начинается. Пусть дают полностью по микояновскому уставу положенный паек, тогда я и ловчить не буду.

Лопахин, не отрываясь, зачарованно смотрел на доярку и жмурился, будто от яркого солнца. С заметным усилием он отвел глаза от смугло-румяного женского лица, вздохнул и почему-то вдруг осипшим голосом спросил:

— А что, папаша, хорошо жил колхоз до войны? Упитанность у вашего народа приличная...

Вышел я на дорогу, выругался страшным кучерявым, воронежским матом и зашагал на запад, в плен!..

Мои невыплаканные слёзы, видно, на сердце высохли. Может, поэтому оно так и болит?

И вдруг словно мягкая, но когтистая лапа сжала мне сердце, и я поспешно отвернулся.

-А чему радоваться? Не виду оснований.
-Какие еще тебе основания? Живой? Живой. Ну и радуйся.

За что же ты, жизнь, меня так покалечила? За что так исказнила?