Петр Первый

– В тьме страшно, господин капитан: ночной пустыни боюсь… Хуже смерти – тоска… Зачем нас сюда пригнали?
Алексей так удивился – опять подошел к Голикову:
– Как ты можешь рассуждать, гультяй! За такие речи – знаешь?
– Убейте меня сразу, Алексей Иванович… Сам я себе хуже врага… Так жить – скотина бы давно сдохла… Мир меня не принимает… Все пробовал – и смерть не берет… Бессмыслица… Возьмите ружье, колите багинетом…

Не дают старому дому покойно ветшать и догнивать, подставляя бревенчатые стены непогоде, худые крыши проливным дождям... И сюда ворвалась шальная молодость со своими порядками...

Все, все летит мимо глаз, уходит без возврата в туманное забвение. Лишь один живописец искусством своим на белом левкасе доски останавливает безумное уничтожение.

Пани Анна с юного девичества, едва только под сорочкой у неё стали заметны прелестные выпуклости, мечтала о необыкновенной жизни. Для этого стоило только поглядеться в зеркало: хороша, да не просто хорошенькая, а с перчиком, умна, остра, резва и неутомима.

Говоря безумолку на таком изысканном французском языке, будто она всю жизнь провела в Версале, графиня успела в это время поправить волосы, подкрасить губы, припудриться, надушиться и переменить ночной чепец на испанские кружева... Король Карл тщетно пытался вставить слово.

Таких увертливых людей и лгунов, как при цезарском дворе в Вене, русские не видели отроду... <...> Канцлер в разговорах насчет мира с Турцией со всем соглашался, ничего не отрицал, все обещал, но, когда доходило до решения, увертывался, как намыленный.

Русские купцы молятся богу, чтобы он помог им ловчее обмануть, они называют это ловкостью.

Новые министры, - так начали называть их тогда иноземцы, - выбили из приказов одних дьяков с подьячими и посадили других и стали думать и править по прежнему обычаю.

Весна, весна, бродит по миру грех, пробирается, сладкий, в девичью светлицу... В великопостные-то дни!.. <...> Еще поют в памяти напевы древнего благочестия, а слух тревожно ловит, - не скрипнула ли половица, не идет ли свет жизни моей, ах, не входит ли грех... "Ну, что ж, отмолю... Все святые обители обойду пешком. Пусть войдет".

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

• Наложить бы еще какую подать на посады и слободы... Ну, хошь бы на соль...

• На лапти еще налогу нет...
• Истинно, истинно, - зашумели бояре, - мужики по двенадцати пар лаптей в год изнашивают, наложить по две деньги дани на пару лаптей, - вот и побьем хана".

  (бояре думают, где взять деньги на войну).

Особенно понравилось ему в анатомическом кабинете профессора Рюйша, - он так восхитился отлично приготовленным трупом ребёнка, который улыбался, как живой, что поцеловал его. Когда Рюйш снял простыню с разнятого для анатомии другого трупа, - царь заметил отвращение на лицах своих русских спутников и, гневно закричав на них, приказал им зубами брать и разрывать мускулы трупа.

— Вот как, вот как, русский солдат — мужик с ружьем! — проговорил он сдавленным горлом. — Плохого не вижу… Русский мужик — умен, смышлен, смел… А с ружьем — страшен врагу… За все сие палкой не бьют! Порядка не знает? Знает он порядок. А когда не знает — не он плох, офицер плох… А когда моего солдата надо палкой бить, — так бить его буду я, а ты его бить не будешь…

Русский мужик — умен, смышлен, смел... А с ружьём — страшен врагу... За все сие палкой не бьют! Порядка не знает? Знает он порядок. А когда не знает — не он плох, офицер плох... А когда моего солдата надо палкой бить,— так бить его буду я, а ты его бить не будешь...

— Наши жалуются, что уж больно горд. К солдату близко не подойдёт — брезгует... Не знаю — чем у русского солдата можно брезговать, задери у любого рубаху — тело чистое, белое. А вши — разве у обозных мужиков только... Ах, цезарцы! Зашёл к нему нынче утром — он моется в маленьком тазике,— в одной воде и руки вымыл и лицо и нахаркал туда же...  А нами брезгует. А в бане с приезда из Вены не был.

Время военное, — иной раз женские глаза — острее клинка.

Несчастные должны были соблюдать порядок, они шли на казнь поочерёдно... На лицах их не было заметно ни печали, ни ужаса предстоящей смерти. Я не считаю мужеством подобное бесчувствие, оно проистекало у них не от твёрдости духа, а единственно от того, что, вспоминая о жестоких истязаниях, они уже не дородили собой, — жизнь им опротивела...

Тот полководец счастлив, кто воюет кашей да лопатой, кто упрям и осторожен... Если зольдат доверяет полководцу и зольдат сыт, — он храбро воюет...