Жизнь прекрасна, братец мой

Ах ты черт побери, думаю я, глядя на Аннушку, самое позднее через двадцать дней я уеду и никогда не увижу этот лоб, эти волосы, эти губы, этот нос, эти глаза. Мы умрем друг для друга. Даже в постели мы не были так близки, как сегодня ночью. И вот эту близость, близость двоих людей, эту вселяющую доверие близость, от которой слезы наворачиваются на глаза, я больше никогда не испытаю. Я знаю: все эти мои мысли — романтика. И вся моя жизнь, уже много лет, — тоже романтика. И жизнь Керима, и жизни других, еще не знакомых мне людей, с которыми мы обязательно познакомимся, — тоже. Жизнь Субхи, и жизнь Петросяна, жизнь Маруси и Аннушки — романтика. Романтика временами мучительная и кровавая. Романтика Красного всадника, мчащегося в бой на коне. Куда мчится он? Чаще всего — на смерть. На смерть — чтобы жить. Жить еще красивее, еще справедливее, еще полнее, еще глубже.

Под утро я встал на пост в вестибюле общежития. В руках у меня винтовка. А как с ней обращаться, не знаю.

Тело Ленина перенесено в Колонный зал.

Со всех концов страны поезда доставляют в Москву людей, желающих увидеть Ленина последний раз. Людские потоки, текущие через Колонный зал, чтобы проститься с Лениным, кончаются где-то за пределами города. На улицах и площадях днем и ночью горят огромные костры. Днем и ночью текут к Колонному залу людские потоки. Кареты «Скорой помощи» везут в больницы обмороженных, заболевших.

Вечером третьего дня пришел Петросян, велел собираться. Мы сели в кузове открытого грузовика, вернее, насилу втиснулись. Проехав по улицам, заполненным людскими толпами, мимо гревшихся у костров, остановились у бокового подъезда Дома Союзов. Когда мы ходили, Петросян сказал мне:

— От имени университета будешь стоять пять минут у гроба Ленина в почетном карауле.

В здании, которое называют Домом Союзов, при царе, говорят, находилось Дворянское собрание. Сейчас здесь профсоюзный клуб. Я поднялся по лестнице, откуда-то доносятся звуки траурного марша. Вошёл в комнату. Мрамор, позолота, красный бархат. Многолюдно. Рабочие, командиры Красной Армии, бородатые и безбородые, крестьяне, мужчины и женщины всех возрастов, всех слоев населения. Траурный марш звучит совсем рядом. Видимо, играют в соседнем помещении. В комнате все молчат. Сколько я ждал? Подошел какой-то человек. Шепнул: «Пошли». Открыл дверь. Траурный марш мощной волной захлестнул меня. Невообразимо яркий свет. Такие громадные хрустальные люстры я видел в Кремлёвском дворце. В их пронзительно-ярком свете медленно-медленно течёт, течёт, течёт людская лавина. С человеком, который держит меня за рукав, мы медленно продвигаемся вперёд. И тут я увидел Крупскую. С гладкими седыми волосами, расчесанными на пробор, в строгом платье. У неё за спиной груда цветов. Руки бессильно повисли. Широко раскрытые глаза, слегка навыкате. Проследив за её взглядом, я увидел Ленина. Его лоб, желтый, невероятной ширины лоб. Земной шар. Ленин лежал на спине, со сложенными на груди руками. Я увидел орден Красного Знамени. На высоком постаменте в открытом гробу лежал Ленин среди красных полотнищ и цветов. У него в головах стояли двое, и двое — в ногах. Я принял караул у туркестанца. Передав пост, он что-то шепнул мне. Я не ответил. С винтовкой в руках стою, не шевелясь, в изголовье у Ленина. Вижу Крупскую, вижу лоб Ленина. Беспрерывно, собственными колоннами, две с одной стороны, две — с другой, течет людская лавина. Почти никто уже не плачет. Поравнявшись с гробом Ленина, люди на миг замирают. Затем, мягко подталкиваемые сзади, продвигаются вперёд и до самого выхода, даже когда уже видеть Ленина невозможно, идут, повернув голову и глядя назад. В зале вошли моряки. Я почему-то решил, что это кронштадтские матросы. Конечно, это могли быть совсем и не кронштадтцы, но я подумал именно так. Они были без бушлатов, грудь нараспашку. На улице, должно быть, снегопад. Плечи матросов припорошены снегом, волосы мокрые. Огромные, рослые парни. Они шли тесными рядами. Подойдя к гробу Ленина, их старшина приостановился, вскрикнул: «Ах, мамочка!» — и рухнул на пол. Порядок не был нарушен. Матросы подняли старшину и прошли мимо. Глаза у всех влажные, синие. Мне казалось, что они прощаются с морем, чтобы никогда больше к нему не вернуться. Только после этого я заметил, что многие в рядах падают в обморок. Их поднимают и уносят. Я. вижу голову Ленина, слышу траурный марш. Меня уже не интересуют люди, беспрерывно текущие четырьмя колоннами. Я смотрю на Ленина, и мне хочется плакать. Аннушка, мне нет дела до того, плачут или нет, стоя в карауле. Я хочу плакать, но не могу.

И я услышал крик. В этот момент наверняка кричало много людей, но мне показалось, что это кричит только один человек. Только один человек, подавивший своей мощью освещённую, суетящуюся, бесконечную улицу, ночь, мороз, прокричал: «Ленин умер!» Что было потом? Что было потом, я видел какими-то обрывками, перепутанными во времени, перемешанными друг с другом. И слышал я тоже так. Люди, выскочившие из ворот на улицу, держали в руках газеты. Их мигом расхватали. Передо мной остановился трамвай. Он опустел в одно мгновение. Все трамваи встали. Вагоны пустые. Я ничего не слышу. Плачет старик, сняв шапку, прижав её к груди. На его лысину падает снег. Остановились сани. Мгновенно опустели. Опустели кинотеатры, и рестораны, и жилые дома. Словно спасаясь от пожара, люди выскакивали наружу. Тверская покрылась толпами, тесно сгрудившимися вокруг продавцов газет. Плачет вагоновожатый, присев на ступеньку трамвая. Плачет розовощёкая девушка, которую мы только что видели, плачет Керим с газетой в руке. Но я ничего не слышу, и всё, что я вижу, происходит как будто в огромном аквариуме, которому нет ни конца, ни края. Один человек упал на землю. Другой. Я вижу людей, которые рыдают, уткнувшись в плечо друг другу, но звуки не доходят до меня. Кто-то потянул меня за рукав. Я обернулся. Сморщенная старушка, маленькая, в шубейке, голова укутана в шаль. Тянет меня за рукав и что-то говорит беззубым ртом. Я не понимаю. Нагнулся. Голосом шести-семилетней девочки и с испугом шести-семилетней девочки она спрашивает: «Умер Ленин?» Я киваю. «Значит умер…». Я думал она сейчас перекрестится, но она не крестится, отпускает мой рукав. «Беда нам». Повторяет: «Беда нам!», «Беда нам!». Беда нам! Голос крепнет, растёт, расширяется во все стороны, словно сказочный джинн, выскочивший из бутылки, потом внезапно пропадает, и тогда я различаю подлинный голос. Я слышал, как плакали навзрыд десять, а может быть, и двадцать человек, когда хоронили моего деда. Можно представить себе, как одновременно плачут сто человек, но рыдание целого города ты не в силах вынести больше пяти – десяти минут. Ты его слышишь, но, инстинктивно стремясь защитить свои нервы, спастись от безумия, ты перестаёшь его слышать, и справа, слева, спереди, сзади до тебя доносится уже не этот общий плач, а рыдания отдельных людей.

Город переживает очередную из своих зимних ночей и еще не знает, что вот-вот разразится катастрофа; но об этом не знает не только Москва, но не догадываются и Париж, Нью-Йорк, Стамбул, Сингапур, Пекин, все города в мире. Каждый из них — одни сейчас, днем, другие — в утреннем сумраке, третьи — в полуденном зное — продолжает жить своей жизнью со своими печалями, радостями, надеждами, горестями, машинами, конными повозками и рикшами, заводами, магазинами, домами из камня, дерева, бумаги, с теми, кто идет на работу, кто возвращается с работы, кто работает на работе, кто шатается без дела, кто сидит в кофейнях, кто целуется в парке, кто сидит в переполненном зале кинотеатра, кто родился и кто умер. Никто в целом мире, кроме нескольких человек, еще не знает, что очень скоро, через пять минут начнется землетрясение.

И откуда мне пришло в голову писать стихи? «В этом чертовом мире…» А почему это мир — чертов? Мир прекрасен. Что значит — мир прекрасен? Что прекрасного в мире? Для скольких процентов людей мир прекрасен? Людей — превеликое множество. Они даже не задаются вопросом: «Прекрасен ли мир?» — они живут среди несправедливости, голода, жестокости и смерти так, словно в мире нет несправедливости, нет голода, нет жестокости, нет смерти. Сколько процентов людей сражается с несправедливостью, жестокостью, смертью? Вот, мы сражаемся. Толпы людей, поднимающие революции на баррикадах, сражаются. А разве я не сражаюсь?