Создатель звезд

В цивилизованных районах суперплемена и естественные племена-переростки образовывали удивительного вида ментальную тиранию. По отношению к собственному племени, по крайней мере если оно было небольшим и истинно цивилизованным, индивид мог еще вести себя с умом и проявляя воображение. Он мог испытывать единение со своими сородичами, незнакомое на Земле. Он мог даже уважать себя и других, подходить ко всему с критической точки зрения. Но во всем, что было связано с суперплеменем – в национальном или экономическом смысле, – он вел себя совсем по-иному. Все идеи, поданные ему нацией или классом, должны были приниматься беспрекословно и со рвением. Как только ему встречался какой-нибудь из символов или лозунгов его суперплемени, он терял человеческую личность и становился безмозглым животным, способным лишь на стереотипные реакции. В чрезвычайных случаях его мозг был полностью закрыт для воздействий оппозиции суперплемени. Критическое отношение либо встречалось с откровенной яростью, либо игнорировалось. Индивиды, которые в тесном кругу родного племени проявляли глубокие чувства, понимание и симпатию, под воздействием племенных символов превращались в воплощение безумной ненависти к национальным или классовым врагам. В таком состоянии они способны были на любые жертвы ради предполагаемой славы суперплемени. Они также были очень изобретательны в осуществлении своих агрессивных замыслов по отношению к врагам, которых при благоприятных обстоятельствах могли считать не менее добрыми и умными, чем они сами.

У нас есть два путеводных огонька. Первый – маленький мерцающий атом нашего сообщества со всем, что имеет для нас значение. Второй – холодный свет звезд, символ гиперкосмической реальности, с несомым ею чистейшим наслаждением. Как это ни странно, но в этом свете, в котором даже самая страстная любовь подвергается леденящей беспристрастной оценке и даже возможность гибели нашего наполовину пробудившегося мира видится без капли сожаления, кризис человечества не теряет, но наоборот – приобретает особую значимость.

Мы были склонны представлять психологический кризис пробуждающихся миров как тяжелый возрастной переход от инфантилизма к зрелости. Эти миры как бы вырастали из детских штанишек, забрасывали игрушки и детские игры и открывали для себя интересную «взрослую» жизнь. Национальный престиж, личное господство, военная слава, промышленные достижения перестали быть навязчивыми идеями, и счастливые существа получали удовольствие от цивилизованного общения, развития культуры, от объединения совместных усилий в общем предприятии построения мира.

Я почувствовал, что нахожусь на маленьком круглом шарике из камня и металла, окутанном пленкой воды и воздухом, кружащемся в солнечном свете среди тьмы. А на поверхности этого шарика все его население жило многие поколения в поте лица и слепоте, лишь иногда веселясь и обзаводясь ясностью духа. И вся его история, с ее миграциями, империями, философиями, гордыми науками, социальными революциями, растущим стремлением к единению была не более чем искоркой в жизни звезд.
Знать бы только, есть ли среди этой мерцающей бесконечности где-либо другие шарики из камня и металла, является ли робкий человеческий поиск мудрости и любви одиноким и незначительным всплеском или же частью вселенского движения!

В результате самые подвижные растения, которым легко удавалось накопить достаточно энергии от щедрого солнца для некоторой мускульной активности, развили способность воспринимать окружающее и перемещаться. На их стеблях или листьях развились растительные органы зрения, слуха, вкуса, обоняния и осязания. Для перемещения некоторые из них просто выдергивали свои корни из земли и ползали туда-сюда, как гусеницы. Другие – расправляли листву, как паруса, и путешествовали посредством ветра. Последние с течением веков превратились в настоящих летунов. А тем временем пешие виды преобразовали свои корни в мускульные ноги – по четыре-шесть штук или по сотне.

С болью, ужасом и, в то же время, с некоторой признательностью и даже с преклонением, я почувствовал (или мне показалось, что почувствовал) характер вечного духа, когда он одним интуитивным и безграничным взором окинул все наши жизни. В этом взоре не было ни малейшей жалости, ни малейшей помощи, ни малейшего намека на спасение. Или же в нем были вся жалость и вся любовь, но правил им ледяной экстаз. Этот взгляд спокойно препарировал, оценивал и расставлял по местам наши искалеченные жизни, наши увлечения, наши глупости, наши падения, наши заранее обреченные благородные поступки. Да, этот взгляд все понимал, сочувствовал и даже сострадал. Но главной чертой вечного духа было не сострадание, а созерцание. Любовь не была для него абсолютом, лишь созерцание. И хотя дух этот ведал любовь, он ведал также и ненависть, ибо в его характере присутствовало жестокое наслаждение от созерцания любого ужасного события и радость от падения достойных. Похоже, духу были знакомы все страсти, но повелевал всем кристально чистый и абсолютно ледяной экстаз созерцания.
И вот этот холодный оценивающий взгляд, даже не ученого, а скорее художника, и был источником всех наших жизней! И все же я поклонялся ему!

Если Создатель звезд есть Любовь, мы знаем, что это должно быть правильно. Если нет, если он – нечто иное, некий нечеловеческий дух, это должно быть правильно. А если он – ничто, если звезды и все остальное не созданы им, а сами по себе, и если этот возлюбленный дух есть не что иное, как плод нашего воображения, то и это должно быть правильно, а вовсе не что-либо иное. Ведь мы не можем точно знать, должна ли любовь быть на троне или на кресте. Мы не можем знать, какой дух правит, потому что трон окутан тьмой. Мы знаем, мы видели, что в судьбах звезд любовь действительно играет роль мученика – и справедливо, – доказывая саму себя и во славу трона. Любовь и все человечное мы лелеем в своих сердцах. Однако мы приветствуем и трон, и неизвестное на нем. Будь то Любовь или нет, наши сердца приветствуют это, отвергая разум.