Повести о войне

у самых дверей я увидел худенького мальчишку лет одиннадцати, всего посиневшего от холода и дрожавшего

"... Он видел, она хочет верить, а все равно будет винить себя; живые всегда виноваты перед теми, кого нет..."

Врага да медведя с глазу спускать не годиться.

Бывает горе — что косматая медведица. Навалится, рвет, терзает — света невзвидишь... А отвалит — и ничего, вроде можно дышать, жить, действовать. Как не было.

- Ты что: шкура, сволочь или просто дурак?

• Дурак, - подумав, прошептал я.

Чем ближе к опасности, тем человек свободнее душой.

А ненавидеть она научилась тихо и беспощадно...

Впервые тогда он понял, увидав, как мало в этой войне значит одна человеческая жизнь, сама по себе бесценная, когда счёт идёт на тысячи, на сотни тысяч, на миллионы.

— У тебя есть что-нибудь под шинелью?
— Есть.
— Что?
— Душа.

Ах, заморыш ты воробьиный, по силам ли горе на горбу-то у тебя? Матюкнуться бы сейчас в полную возможность, покрыть бы войну эту в двадцать восемь накатов с переборами. Да заодно и майора того, что девчат в погоню отрядил, прополоскать бы в щелоке. Глядишь, и полегчало бы, а вместо этого надо улыбку изо всех сил к губам прилаживать.