Gertrud

Поскольку нам в остальном ничего радостного не светит,  давайте сотворим для людей несколько хорошеньких вещиц,  которые на минуту-другую дадут понять толстокожим, что у жизни имеется не только поверхность.

Я впервые почувствовал это отчуждение творения от творца, в которое до тех пор по-настоящему не верил. Мое произведение начинало существовать, двигаться и проявлять признаки жизни, только что оно было у меня в руках, и вот теперь оно уже вовсе не мое; словно ребенок, вышедший из-под опеки отца, оно жило и применяло свою власть на собственный страх и риск, независимо глядело на меня чужими глазами и все же носило на лбу мое имя и мой знак.

Ты законченный тип художника. Художник – это ведь не какой-то весельчак, как думают филистеры, который из чистого озорства швыряет туда-сюда произведения искусства. К сожалению, в большинстве случаев это горемыка, который задыхается от своего бесполезного богатства и потому вынужден что-то выдавать. Легенда о счастливом художнике – это чепуха, мещанская болтовня, и ничего больше.

Человек — удивительное создание, вот и на меня, посреди моей новой жизни, после исполнения желаний, вдруг странным образом нападала мимолетная, едва ощутимая подспудная тоска по одиночеству, даже скуке и однообразию дней.

Кто не страдает от дум, того радует подъем по утрам, еда и питье, он находит в этом удовлетворение и другого не желает. Однако кто утратил ощущение естественности всего этого, тот жадно и зорко ищет в течении дней мгновения истинной жизни, вспышки которой дают счастье и заглушают чувство времени вместе со всеми раздумьями о смысле и цели жизни вообще.

Мне было уже за двадцать, я, очевидно, ошибся в выборе профессии и двигался дальше по избранному пути только из стыда и чувства долга.

Я понял теперь, что при всей моей скромности всё-таки считал себя чем-то вроде гения, и существенно недооценил трудности на пути к искусству.

Люди удивительным образом предъявляют свои права на человека, ставшего знаменитым, и тут нет разницы между вундеркиндом, композитором, поэтом, убийцей.

Конечно, может быть, что наше чувство одиночества - болезнь. Только это ничего не меняет. Лунатизм - тоже болезнь, но ведь из-за неё лунатик действительно стоит в кровельном жёлобе, и, если его окликнут, он сломает себе шею.

«Сожалеть о нем я не мог, его смерть была легче, чем жизнь.»

Гертруда. Гессе.

«Она была принуждена бессильно смотреть и страдать от того, что ее добрая воля и ее жертва напрасны и что даже она не может утешить его и спасти от самого себя.» 

Гертруда. Гессе.

«Люди поневоле любят то, что толкает их к гибели.»

Гертруда. Гессе.

«Все это, казалось, существует неохотно, дышит скорбью и отвращением.»

Гертруда. Гессе.

«Было приятно провести такой вечер с другом, которого, как я опасался, мне предстояло потерять.»

Гертруда. Гессе.

«Никто из нас не знал, как ужасно страдали молча эти два красивых замечательных человека. Я не думаю, чтобы они когда-нибудь переставали любить друг друга. Но по сути своей натуры они друг другу не подходили и становились близки только в волнении и в сиянье возвышенных минут.»

Гертруда. Гессе.

«Ну а теперь эти вещи мне никакой радости не доставляют, потому я и пью. Я не могу петь, не выпив предварительно один-два бокала, но я не могу также думать, и говорить, и жить, и сносно чувствовать себя, не выпив предварительно один-два бокала.»

Гертруда. Гессе.

«Я страдал не столько от настоящей боли, сколько от мучительного страха, что мне придется снова прийти в сознание и тогда испить всю чашу, от которой меня призвана избавить смерть.»

Гертруда. Гессе.