Дневник 1934 года

Всякий раз, как я возвращался из Европы в Россию, меня поражало разгильдяйство, распущенность, отвислые губы и животы у уличной публики.

Мужчина один в доме изнывает, женщина чувствует себя хозяйкой и царицей. "Мужик
с собакой на дворе, а баба да кошка дома". Дом караулить - девчонки и бабки, не мужчины же, мальчишка, тот убежит, а дед так тоже в
пивную поплетется, а не yбeryr, так будут изнывать. Хотя, с другой стороны, мужчина самостоятелен, а женщина всегда коллективна, выделяется коллективом, она влюбиться и то без подруг не умеет.

Есть линия жизни и побочные линии интересы, временами более сильные, чем сама жизнь, но побочные. Так текла наша жизнь с Юр., и так она теперь не течет. Он переменил "дом", а у меня его не стало, и как-то оба течения проходят, не соприкасаясь, одно мимо другого. Вот что важнее всего. Юр. не меньше меня, м<ожет> б<ыть>, любит, но жизнь течет по-разному.
Меня он только посещает.

Как я никогда не умел писать для фортепьяно, так не умею и играть как пьянист. Это не степень технического уровня, а самый характер игры. Может трынкующая девица производить впечатление пьянистки, а я, если бы даже имел солидную технику, играл бы не как пьянист.

Юрочка бывает очень красив. Но у него появилось что-то новое: медленность и изысканность движений, преднамеренная
сладость некоторых интонаций и улыбок, onctuosite: А иногда прежняя приветливая и молоденькая мордочка, когда он машет кепкой. Очень худ. Красиво играет на бильярде.

Кузмин, которого я увидела на вечере, страшно из­менился , это был нищий, старый нищий. Костюм был такой же, как на одном из портретов 10-х годов, но сви­сал теперь складками на исхудавшем хозяине, складка­
ми, морщинками покрылась смуглая кожа.

Большинство вещей Моцарта хорошо играть днем или даже утром. Хотя многие adagio требуют ночи лунной или темной, а оперы - рампы, сцены и горячего дыхания Италии, Испании,
Востока, Рима и Греции. Скорее, Моцарт выдерживает утренний свет,
при котором, скажем, Шопен, да и Вагнер, - бессмысленные.

Он был попович и классик, Вольтер и Иоанн Златоуст, оригинальнейший поэт в стиле Мюнхенской школы, соединивший немецкий порыв вагнеровского пошиба с немецким безвкусием, тяжеловатостью и глубиной, с эрудицией, блеском петраркизма и чуть-чуть славянской кислогадостью и ваточностью всего этого эллинизма. Из индивидуальных черт: известная бестолковость, подозрительность и доверчивость. Было и от итальянского Панталоне, и от светлой личности, но, конечно, замечательное явление.