...К нам едет ревизор

Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как известно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на Рождество колбасу.

– Ступайте сюда! Я увещевал вас идти спать, но теперь раздумал и готов хоть целую ночь сам гулять с вами.
– Вот это дело! – сказал плечистый и дородный парубок, считавшийся первым гулякой и повесой на селе. – Мне все кажется тошно, когда не удается погулять порядком и настроить штук. Все как будто недостает чего-то. Как будто потерял шапку или люльку; словом, не козак, да и только.

Господин этот, как видно, принадлежал к числу тех господ, которые желали бы впутать правительство во все, даже в свои ежедневные ссоры с женою.

Оксане не минуло еще и семнадцати лет, как во всем почти свете, и по ту сторону Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про нее. Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не было еще никогда и не будет никогда на селе.

Анна Андреевна. Кто ж это идёт?
Марья Антоновна. Это Добчинский, маменька.
Анна Андреевна. Какой Добчинский? Тебе всегда вдруг вообразится этакое... Совсем не Добчинский.
Марья Антоновна. Право, маменька, Добчинский.
Анна Андреевна. Ну вот, нарочно, чтобы только поспорить. Говорят тебе - не Добчинский.
Марья Антоновна. Видите, что Добчинский.
Анна Андреевна. Ну да, Добчинский, теперь я вижу: из чего же ты споришь?

Такой глупый: до тех пор, пока не войдет в комнату, ничего не расскажет!

«Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь»

Но на свете нет ничего долговременного, а потому и радость в следующую минуту за первою уже не так жива; в третью минуту она становится еще слабее и наконец, незаметно сливается с обыкновенным положением души, как на воде круг, рожденный падением камешка, наконец сливается с гладкою поверхностью.

но его утешало то, что он сам нарочно этого захотел и сделал-таки не так, как ему советовали

Эх, козаки! что за лихой народ! все готов товарищу, а хмельное высушит сам.

Чертокуцкий, несмотря на весь аристократизм свой, сидя в коляске, так низко кланялся и с таким размахом головы, что, приехавши домой, привез в усах своих два репейника.

Большому кораблю- большое плаванье

- Так, как будто бы два человека: один наверху, другой нанизу; который из них черт, уже и не распознаю!

• А кто на верху?
• Баба!
• Ну вот, это ж то и есть черт!

Х л е с т а к о в. ... С пламенем в груди прошу руки вашей.
А н н а А н д р е е в н а. Но позвольте заметить: я в некотором роде... я замужем.
Х л е с т а к о в. Это ничего! Для любви нет различия; и Карамзин сказал: "Законы осуждают". Мы удалимся под сень струй... Руки вашей, руки прошу!

Анна Андреевна. Да вам-то чего бояться? ведь вы не служите.
Добчинский. Да так, знаете, когда вельможа говорит, чувствуешь страх.

Словом всё лезет в люди! Когда эти люди не будут суетны!

Что вы, братцы! — говорил винокур, — слава Богу, волосы у вас чуть не в снегу, а до сих пор ума не нажили: от простого огня ведьма не загорится! Только огонь из люльки может зажечь оборотня. Постойте, я сейчас все улажу!

Да благословит вас Бог, а я не виноват.

По заслугам и честь.