Год французов

Проезжая мимо Столбового холма, я старался представить, как разыгрывается большое сражение, как бьют барабаны, реют знамена, палят пушки, кричат солдаты. Нет, не представить мне всего этого. Я убеждал себя, что и на другом берегу моря забвения, у той норманнской крепости, тоже шли бои. Впрочем, нет никакого моря забвения, все это лишь игра словами. А все вместе мы живем под богом, среди холмов и болот, крепостных руин и некогда зеленых, а ныне кровавых пастбищ смерти, и над нами реет тот мудрый орел, покинувший повстанцев накануне битвы, и вместе с ним — воспоминания о событиях исторических, уже тронутые вымыслом. «Море забвения» да ночная мгла разобщают нас, мешают вглядеться в окружающий мир. Но, как говорят поэты, солнечным утром придет по зеленым лугам к нам с памятью и надежда — прекрасная дева, сияющая первозданной красотой.

В детстве нам с Николасом подарили на рождество стеклянный шар, внутри была целая деревенька: крошечные дома и лавки, церковь со шпилем, речушка с мостом, пруд. Потрясешь шар, и скроется деревушка в снежном вихре. Потом мало-помалу стекло прояснится, снег запорошит крыши домов и пруд; все станет будто как прежде и в то же время чуть иным. Ибо память наша не в силах удержать все подробности. Когда в детстве я брал в руки этот шар, то чувствовал себя творцом, ибо в моих руках и в моей власти были и небеса, и деревушка, и буран. Но дядюшка рассудил неверно, подарив одну игрушку на двоих малышей. Однажды мы поссорились из-за этого шара, он выскользнул из рук, упал и разбился. Мы ощупали каждый кусочек, и горе наше унялось: игрушечных дел мастер хитроумно создал реку и пруд из зеркальных осколков, домики — из разноцветных деревяшек, а снег был всего лишь белым порошком.

Такова, пожалуй, и картина на стене у Гленторна, и ежеквартальные отчеты Шюта, и миниатюра на столе у Крейтона — все это лишь искусно сделанные игрушки. Мейо же совсем иное. Жизнь его протекает меж взаправдашних рощиц и каменистых холмов, рек и взгорий. Сейчас я чую музыку этой жизни, поначалу же я был к ней глух. Шаги по мерзлой земле, лай гончих осенним утром, зов птиц, надсадные звуки скрипки, мычанье коров, блеянье овец, голоса под окном. Когда разрозненные, но знакомые звуки всплывают в памяти, мне слышится музыка. Сейчас бы жизнь моя без нее опустела.

Гиббон раскрывает перед нами панораму античного мира, от Дарданелл до Геркулесовых столбов — эдакий огромный храм с колоннадой и нишами, сверкающий белым мрамором под палящим солнцем Средиземного моря, — и показывает потом, как храм этот ветшал и разрушался, какой ужасный и постыдный конец ждал его. И читателю надолго-надолго запоминается каждая, даже самая малая, частичка этого храма, их сложная взаимосвязь. Каким убедительным видится распад античного мира, как исподволь разрушаются устои власти под влиянием новых веяний, как стираются далекие границы империи под натиском варваров. Всякие причины, всякие доводы у Гиббона аккуратно разложены по полочкам. И вся великая драма тех лет облачена в прекрасную форму — язык Гиббона строг и бесстрастен. Внимаешь его рассказу доверчиво и благоговейно. Вот она, думали мы, мирская драма истории человечества, в которой участников не одна сотня тысяч, и у каждого своя роль, однако и самые сокровенные ее тайны все же разгаданы человеческим разумом. Могуч был Рим, и страшно его падение. Но сколь могуч и пытливый ум историка, осмотрительно и беспристрастно выносящего свое суждение.

Дешево он заплатил за жизнь брата. Отец и впрямь счел бы это удачной сделкой. Ни гроша не отдал, пообещал лишь служить интересам Британии да Денниса Брауна. Больше не доведется ему с холодным и отрешенным удивлением взирать с балкона на мирскую суету, сознавая свое превосходство, что-то осуждать, что-то одобрять. Ирония — орудие его изощренного ума, его гордость — станет с каждым годом все более и более ненадежным прибежищем, перерастет в показное чудачество. Из-за безрассудства и легкомыслия Джона он теперь связан по рукам и ногам, сам погряз в той суете, которую научился презирать. Какой же он простак! Наивно думал, что история вершится где-то далеко, а она и в пылких устремлениях брата, и в чаяниях соседа-помещика. История — это и Деннис Браун в гостиной, по-хозяйски вытянув ноги, с бокалом в руке, это и Джон — неухоженный узник зловонной каслбарской темницы.

Солдаты подбадривали себя криками, очевидно, чтобы не иссяк воинственный пыл и чтобы заглушить стенания своих жертв. Впрочем, насколько мне известны неизбежные жестокости войны, в тот момент солдаты задумывались не больше, чем мясники на скотобойне. Может, час спустя их начнет терзать стыд за содеянное. А пройдут годы, и в таверне за бутылкой виски каждый по-своему изукрасит свой рассказ о мятежнике, которого он помиловал, или о злодее, метившем пикой в спину товарища. Многие повстанцы и впрямь схватились за пики и стали защищаться — застали их явно врасплох. Я не мог оторвать взгляда от холма, небу впору было пролить кровавый дождь. Но небеса оставались по-прежнему чисты. Все так же ярко светило солнце, а фигурки на холме — точно дети, играющие в войну. А французы стояли не шелохнувшись, повернувшись спиной к избиваемым.