Lovebook

Иногда, когда я укладываюсь спать, я чувствую натяжение верёвки, что соединяет нас с тех пор, как появилась первая нить между нами и ты первым поцелуем связал ею моё сердце. Когда ты улетел на небо, к Иисусу, я была уверена, что скоро верёвка потянет за собой и меня. Напротив, я осталась здесь, уже не помню насколько. Когда в некоторые дни ты оставляешь меня одну и возвращаешься туда, наверх, я развлекаюсь тем, что представляю, как ты распутываешь узлы, образовавшиеся из-за всех этих подъёмов и спусков. Когда ты как следует всё раз путаешь, я уверена, что ты начнешь сильно тянуть верёвку, призывая меня к себе. Очарованная этими мыслями, я, кажется, вижу приятное свечение во тьме ночи. И я готова, да. Я действительно готова.

Я смотрела на него, пытаясь вспомнить причины, которые десять лет заставляли меня цепляться за него изо всех сил и думать, что, если он меня бросит, я низвергнусь в ад. Даже когда мы расстались, я продолжала держаться за воспоминания о нём. Я была уверена, что не могу двигаться вперёд. Но в конце концов я это сделала - отпустила хватку и никуда не низверглась. Более того, я улетаю в Париж.
Я хотела, чтобы он продолжал говорить. Мне необходимо было послушать его и найти те самые причины, придать смысл десяти годам совместной жизни. Но я ничего не находила. Только мальчишку, который боялся остаться в одиночестве. Того, кто всегда давил на мои слабости, чтобы чувствовать себя сильным. И я констатировала это без всякой злобы. Она тоже ушла вместе с любовью.

В тринадцать лет, когда кончается любовь, кажется, что небо обрушилось тебе на голову. Я знала о нём всё, в моей памяти отпечатались мимолетные выражения его лица, словечки, уверенная спокойная походка - а он навряд ли знал моё им. В хорошие дни он одаривал меня улыбкой, иногда даже здоровался, но только потому, что я стояла столбом и любовалась им, и было так очевидно, что он мне нравится. Мне кажется, это вызывало у него умиление. В тот последний день в школе не было ни улыбок, ни приветствий, дорога поглотила его, а город не подарил мне больше ни одной встречи с ним.

Не знаю, как ему удалось вновь обрести веру в нас, но я был очень рад обнаружить, что после многолетнего конфликта они с мамой пришли к согласию. Она решила отойти в сторону для блага компании, а мой отец смог уйти из дома, где прожил сорок лет, от женщины, с которой провел почти все ночи в своей жизни, но не мог отказаться от своих виноградников. Потому что они принадлежали ему намного больше, чем мне или маме, они были его виноградниками. Даже теперь, когда он рассуждал о цифрах и о восстановлении, я знал, что ему ничего больше не нужно для счастья.