Одет он был как на парад. Даже шляпа - и та выглядела празднично. Он, разумеется, потел, но в рамках допустимых приличий.

Все остальное было пока ничем. Придумать его было бы великолепно.

— С молоком?
Бартльбум всегда пил чай с лимоном.
— Да, спасибо… с молоком.

Там, где природа решает поместить свои пределы, рождается незаурядное зрелище.

....короткое, но бесконечное, по-своему волшебное и невыносимо простое слово - море.

... сколько на море ни смотри, ответа все одно не жди.

Вы, доктор Аттердель, ровным счетом ничего не смыслите в людях: ни в отцах, ни в детях. Поэтому я вам верю. Истина всегда бесчеловечна. Как вы.

Впервые за шестнадцать лет падре Плюш осмелился возразить барону в том, что касалось жизни Элизевин. Он ощутил пьянящий восторг, словно только что выбросился из окна. В нем всегда билась своего рода практическая жилка, и, оказавшись в воздухе, он решил поучиться летать.

Гаснет последний свет в последнем окне. Лишь безостановочная машина моря нарушает тишину взрывными накатами ночных волн, далекими воспоминаниями о сомнамбулических бурях и навеянных снами кораблекрушениях.

Я получила твои письма. Мне было нелегко читать их. Больно вскрывать раны воспоминаний. Если бы я продолжала ждать тебя, эти письма были бы для меня ослепительным счастьем. Только место это странное. Здесь испаряется явь и все становится памятью. Даже ты со временем перестал быть желанным и превратился в отблеск воспоминаний. Твои письма долетали до меня, словно весточки из того мира, которого больше нет.

Порой женщины способны на такое, что просто диву даешься. Хоть всю жизнь пытайся сделать то же самое — женской легкости все равно не достичь. Внутри они легкие. Внутри.

Первое — это мое имя; второе — их глаза; третье — назойливая мысль; четвертое — крадущаяся ночь; пятое — истерзанные тела; шестое — голод; седьмое — ужас; восьмое — безумные видения; девятое — мясо, а десятое — человек, который пожирает меня глазами и не убивает.
Последнее — это парус. Белый. На горизонте.

Когда тягаешься со смертью, нелегко обнаружить куда более коварного врага — таких же людей, как ты.

- не усложняйте, падре Плюш. Все куда проще. Вы действительно верите в существование Бога?
- Ну, существование - это, пожалуй, сильно сказано. Я верю, что он есть, вот. Совершено особым образом. Но есть.

За стеклами, без единого стона, испустили последний вздох туманы и зазвенел ослепительно-прозрачный воздух воскресшего из пустоты дня.

Как сказать такому мужчине, что и я хочу чему-то его научить: лаская меня, он должен понять, что судьба — это не цепь, а полет, и если он действительно хочет жить, он может жить, и если он действительно хочет меня, то может провести со мной хоть тысячу таких ночей, как эта, а не та — единственная, ужасная ночь, навстречу которой он идет лишь потому, что она
ждет его, эта жуткая ночь, и долгие годы манит к себе.

Единственный человек, который чему-то меня научил, был старик Даррел. Он говаривал, что есть три сорта людей: те, кто живёт у моря; те, кого тянет море; и те, кто из моря возвращается. Живыми. И добавлял: «Больше всего ты удивишься, когда узнаешь, кто из них счастливее».

И нет другого такого танца, в котором закружимся вместе со сном по паркету ночи.

В это мгновение даже в самом отдаленном уголке его владений не сыскать человека, чье сердце замерло бы в зыбком равновесии от такого кристально чистого изумления.