Неолиберализм и революция

НА СЕВЕРЕ МИГРАНТЫ СТАНОВЯТСЯ МАРГИНАЛАМИ

Массовое уничтожение промышленности, а зачастую и ремесленного производства в бедных странах Юга, происходившее в 2000-е годы, примело к параличу развития и усилило миграционное давление на Север, где, кстати, несмотря на все проблемы, ситуация с рабочими местами оставалась многократно лучше. Но в отличие от миграции 1970-х годов, которая была связана с общими тенденциями и потребностями экономического развития, нынешняя миграция в значительной мере находится в противоречии с этими потребностями и возможностями. Новая волна массовой миграции захлестнула Европу и пограничные штаты США именно в тот момент, когда их экономики перестали расширяться и потребность в людях резко уменьшилась. Отсутствие хороших рабочих мест стало причиной медленной и слабой интеграции мигрантов в местное общество, но, в свою очередь, обострило культурные и религиозные противоречия между «приезжими» и «местными». В прошлые годы индустрия не только обеспечивала приезжих заработком и работой, но м включала их в определенный тип культуры, предполагавшей солидарность, взаимопонимание, хорошее владение языком новой страны, без чего невозможно было бы участие в рабочем коллективе. Новая ситуация превращала мигрантов в маргиналов, дешевый труд которых был лишь фактором негативного давления на рынок труда.

КИТАЙ НА СТРАЖЕ НЕОЛИБЕРАЛИЗМА

События, разворачивавшиеся в мировой политике и экономике начала XXI века, ничуть не свидетельствовали о росте напряженности или противостоянии между Китаем и Америкой. Разногласия между двумя странами, разумеется, возникали, особенно в ситуациях, когда Китай, будучи растущей промышленной державой, стремился усилить свое влияние в регионах, откуда ему поступало необходимое сырье. Однако эти трения не выходили за рамки разногласий между партнерами, которые по мере ослабления гегемонии США возникали у Вашингтона и с западноевропейскими странами, и с Россией.
Две державы развивались в симбиозе, дополняя и поддерживая друг друга. Еще несколько лет назад английский историк Найал Фергюсон (Niall Ferguson) обозначил этот союз термином «Chimerica». И речь идет не только о том, что китайская индустриализация опирается на американский спрос, инвестиции и технологии. Иностранными технологиями пользовались все отстающие страны, включая СССР при Сталине. Отличие в том, что сталинский Советский Союз сам определял свое место в мире, делая ставку не на интеграцию в капиталистическую миросистему, а на отделение от нее, тогда как Китай начала XXI века не только стремится выполнить роль, предложенную и сформированную для него Западом в рамках международного разделения труда, но и остается важнейшим стабилизатором и защитником этой системы. Причем речь идет не «вообще» о капитализме, а именно о конкретной модели неолиберальной глобальной экономики, сформированной усилиями США в интересах транснационального капитала.

"ГОНКИ НА СПУСК"

В таких условиях для поддержания экономического роста требовалось постоянное перемещение производства в страны со все более низкой заработной платой, экологическими, социальными и гуманитарными стандартами. Начинаются знаменитые «гонки на спуск», когда правительства, стремящиеся привлечь транснациональный капитал, главной своей задачей видят недопущение роста жизненного уровня собственных граждан. Однако расширение промышленного производства в любой стране начинает создавать условия для роста заработной платы. С одной стороны, появляются свободные профсоюзы, разворачивающие борьбу за права рабочих, а с другой стороны, быстрый рост промышленности создает ситуацию, когда опытных и квалифицированных работников не хватает, спрос на рабочие руки превышает предложение. Как только возникает подобная ситуация, капитал начинает искать новые страны и регионы, где труд еще более дешев; инвесторы двигаются к новым границам. В результате развитие индустриализации блокируется тем быстрее, чем успешнее этот процесс развивается.

О СРЕДНЕМ КЛАССЕ

Центральной фигурой не только общественной жизни, но и экономики становится уже не промышленный рабочий, противостоящий собственнику-предпринимателю, а представитель среднего класса, на удовлетворение потребностей которого, если верить господствующей идеологии, теперь работает экономика.
Понятие «среднего класса» возникает еще в позднефеодальные промена, когда буржуазия заняла промежуточное положение между аристократией и «народом». Представление о «среднем классе» менялось вместе с самим капитализмом, но идея «среднего класса», несмотря на все эти перемены, оказалась очень важна для буржуазной системы. В ней выразилось буржуазное представление о благополучии, благонамеренности и стабильности, о «золотой середине», о некой социальной норме, к которой должны стремиться все. Превращение наемных рабочих в «средний класс» должно было разрешить все противоречия и конфликты капитализма без потрясений, революций и экономических переворотов.

В XIX веке средним классом были мелкие буржуа, городские собственники, работающие на себя лица свободных профессий, лавочники и относительно благоустроенные чиновники. Не обладая возможностью эксплуатировать чужой труд, они были свободны от необходимости продавать свой. Не обладая буржуазными привилегиями, они претендовали на буржуазный образ жизни. Их важнейшим преимуществом было образование или, во всяком случае, доступ к нему. Они могли быть радикальны, но в массе своей редко оказывались революционны. Хотя именно из этих образованных и относительно благополучных слоев вышли наиболее передовые лидеры, связавшие свою судьбу с делом рабочего класса.
Перемены, произошедшие в индустриальном мире после Второй мировой войны, изменили и представление о среднем классе. Образование сделалось массовым. Врачи и учителя, инженеры и преподаватели университетов утратили многие свои привилегии, окончательно превратившись в наемных работников, но одновременно социальное государство обеспечило миллионам рабочих доступ к образованию и достойному заработку. Главным критерием принадлежности к среднему классу стало потребление. В этом смысле марксистские представления о классах, в основе которых лежат отношения собственности и найма, в массовом сознании и даже в социологии отодвинулись на второй план. Потребительское общество дополнило их собственными нормами, не обоснованными научно, по от этого ничуть не менее реальными. Рабочие начали ощущать себя «средним классом». Лозунг «освобождения труда» сменился потребительскими ожиданиями.

Однако уже в конце XX века структура среднего класса в очередной раз изменилась. Традиционные индустриальные профессии, еще недавно гарантировавшие определенный уровень благополучия, начали быстро утрачивать свой статус. Информационная революция породила свой собственный «новый средний класс», важнейшим признаком которого стал доступ к передовым технологиям. По большей части это были технологии финансовых услуг и потребления, не имевшие отношения к производству. Работа в «новой экономике», порожденной этими переменами, сама по себе стала признаком успеха или, по крайней мере, основанием для уверенности в будущем. Вопрос об уровне достатка дополнился вопросом о типе и структуре потребления, когда практическое использование того или иного предмета стало менее важным, чем его символическая ценность, его «бренд» и его значение в новой вещественной иерархии, когда люди могли оценить свое положение и принадлежность к тому или иному кругу в зависимости от вещей, которые этими людьми обладают. Навыки «правильного потребления» стали более важны для жизненного успеха, чем трудовая квалификация, а способность правильно и много потреблять сама по себе должна была превратиться в важнейшую социальную и экономическую функцию личности.
Этот новый средний класс, так же как и породившие его технологии, сразу возник как глобальное явление. И это особенно важно потому, что эти технологии, хоть и требуют приложения труда для своего производства и обслуживания, по сути являются именно технологиями организации досуга и потребления.
Средний класс быстро стал «передовым» и модным, а общественное значение рабочего класса стремительно уменьшалось. В конце XX века буржуазия одержала историческую победу, но, как часто бывает, справиться с последствиями собственной победы оказалось труднее, чем одержать ее. Новый средний класс требовал к себе внимания, его потребительские амбиции и жизненные стандарты надо было поддерживать. Сложившийся рынок труда определялся новым социальным раскладом ничуть не меньше, чем в прежние времена — соотношением сил между организованными рабочими и предпринимателями. Ситуация стала даже хуже, поскольку эффективность работы «белых воротничков» подсчитать труднее, чем у промышленных рабочих, и уж тем более невозможно оценить реальный экономический эффект от деятельности «креативного класса» (если она вообще приносит какие-либо практические результаты). Эта деятельность в значительной мере оценивалась на рынке символических ценностей, но оплачиваться должна была совершенно реальными деньгами. Чем выше ценится на рынке пресловутый «символический капитал», репутации, бренд, имидж и прочие подобные достижения, тем дороже все это обходится.

ДАВЛЕНИЕ КАПИТАЛА НА ПРАВИТЕЛЬСТВА

Подобные комбинации создавались прежде всего для того, чтобы облегчить для транснациональных компаний манипуляцию ресурсами в глобальных масштабах, в том числе — ресурсами трудовыми. Корпорации, сделавшиеся транснациональными, начинают беспрецедентное давление на национальные правительства по всему миру, требуя снизить импортные и экспортные пошлины, отменить любые ограничения, сдерживающие движение товаров, обеспечить режим абсолютной торговой свободы. Таким образом, капитал требует от государства, чтобы оно решило организационные и финансовые проблемы, которые он сам себе создал в процессе наступления на рабочих. Со своей стороны, правительства, находившиеся под влиянием неолибералов, охотно шли навстречу подобным требованиям, даже в ущерб собственным гражданам. Растерянному народу объясняли, что необходимо идти на жертвы, дабы обеспечить «благоприятный инвестиционный климат». Зафиксированные в соглашениях Всемирной торговой организации, эти правила сделались на практике инструментом шантажа, с помощью которого обеспечивалось непрерывное понижение заработных плат, социальных и экологических стандартов.

ДОРОГОВИЗНА РАБОЧЕЙ СИЛЫ - СТИМУЛ ДЛЯ ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Первоначальным стимулом, заставлявшим предпринимателей вкладывать деньги в новые технологии, была дороговизна рабочей силы. В этом смысле технологический переворот конца XX века начинался примерно так же, как и индустриальная революция начала XIX столетия, когда высокая зарплата рабочих в Англии подтолкнула буржуазию к массовому внедрению машин. Квалифицированные мануфактурные рабочие в «мастерской мира» стоили слишком дорого. Паровые машины, новые станки и более простое оборудование обесценивали их квалификацию, а массовая безработица, сопровождающая рационализацию производства, резко изменила соотношение сил на рынке труда в пользу работодателя. Внедрение машин требовало научных знаний, порождая растущий класс инженеров, специалистов и конструкторов, но использование новой техники было доступно даже людям с минимальным образованием.