Наши

Какая дикая страна...

Затем меня неожиданно выпустили. И предложили уехать. Я согласился.
Я даже не спрашивал, готова ли к переезду мать. Меня изумило, что есть семьи, в которых эта проблема решается долго и трагически

Нашей любимой и ужасной страны

Идеологию вовсе не обязательно разделять, ее либо принимают, либо не принимают. Это как тюрьма: нравится не нравится - сиди

На табурете у его изголовья стояли бесчисленные флаконы. Там же интимно розовела вставная челюсть

Какая дикая страна! Я был в Америке, Израиле, объездил всю Европу... А в Россию не поеду. Там шахматы, балет и "черный ворон"

Младший, Леопольд, с детства шел иным, более надежным путем.
Леопольд рос аферистом

Вся семья ему беспрекословно подчинялась.
Он же - никому. Включая небесные силы. Один из поединков моего деда с Богом закончился вничью

Недавно она сказала... Вернее, произнесла... Как бы это получше выразиться?.. Короче, я услышал такую фразу:

• Тебя, наконец, печатают. А что изменилось?
• Ничего, – сказал я, – ничего...

После отъезда жены и дочки события развивались в ускоренном темпе. Как в романе начинающего автора, торопливо дописывающего последние страницы.

Я не хотел уезжать. Вернее, знал, что еще рано.

Мне нужно было подготовить рукописи. Исчерпать какие-то возможности. А может быть, достигнуть критической точки. Той черты, за которой начинается безумие.

Я пытался сориентироваться. В мире было два реальных полюса. Ясное, родное, удушающее – ЗДЕСЬ и неведомое, полуфантастическое – ТАМ. Здесь – необозримые просторы мучительной жизни среди друзей и врагов. Там – всего лишь жена, крошечный островок ее невозмутимого спокойствия.

Сталина мой дядя обожал. Обожал, как непутевого сына. Видя его недостатки.
Когда Сталин оказался бандитом, мой дядя искренне горевал.
Затем он полюбил Маленкова.
Когда Маленкова сняли, он полюбил Булганина.
Затем он полюбил Хрущева. А когда Хрущева сняли, мой дядя утратил любовь. Ему надоело зря расходовать свои чувства.
Он решил полюбить Ленина. Ленин давно умер и снять его невозможно. Даже замарать как следует и то нелегко. А значит, нелегко отнять и любовь...

И снова я целый вечер думал о Тасе. Я утешал себя мыслью: «Должна же она готовиться к зачетам. И потом — не могут люди видеться ежедневно…» При этом я был совершенно уверен, что видеться люди должны ежедневно, а к зачетам готовиться не обязательно.

Потом она стала быстро взрослеть. Задавала трудные вопросы. Вроде бы догадывалась, что я неудачник. Иногда спрашивала:
— Что же тебя все не печатают?
— Не хотят.
— А ты напиши про собаку.
Видимо, дочке казалось, что про собаку я напишу — гениально.

– Боже, какая дикая страна, – глухо выговорил Леопольд, – объясни мне что-нибудь.
– Боюсь, что не сумею. Об этом написаны десятки книг.

Да не смутит вас эта обманчивая былинная нота.

Как можно исправить у Розанова: «Мы ничего такого не плакали…»?

Почему Александр Дюма назвал свой роман «Три мушкетера», хотя их безусловно четыре?

– Прощай. – сказал я, – жизнь абсурдна! Жизнь абсурдна уже потому, что немец мне ближе родного дяди...