Хорхе Луис Борхес. Собрание сочинений в 4 томах. Том 1. Страсть к Буэнос-Айресу

Обе страсти - к телесным испытаниям и мстительной законности - находят своё удовлетворение в современной детективной прозе. Её прототип - старые романы-фельетоны и новейшие еженедельные выпуски прославившего своё имя Ника Картера, чистоплотного и белозубого атлета, отцом которого стал репортёр Джон Кориел, а матерью - не знающая сна и производящая по семьдесят тысяч слов в месяц пишущая машинка.

Непримиримые противники этимологии утверждают, будто происхождение слов ничего не говорит об их нынешнем значении. Наоборот, могут возразить защитники, оно говорит как раз о том, что эти слова сегодня уже не означают.

Другой пираткой в этих морях была Энн Боней, блистательная ирландка с высоким бюстом и огненной шевелюрой, не раз рисковавшая своим телом при абордаже. Она стала товарищем Мэри Рид по оружию, а потом и по виселице. Её возлюбленный, капитан Джон Ракмэм, тоже обрёл свою петлю, причём в том же самом спектакле. Энн с горечью и презрением почти дословно повторила язвительные слова Айши, сказанные Боабдилу: "Если бы ты бился как мужчина, тебя бы не вздёрнули как собаку".

Мир Бахадур Али, как мы видим, оказался не в силах избежать самого банального из таящихся в искусстве соблазна: желания быть гением.

Земля, на которой мы живем, - это просто ошибка, неумелая пародия. Зеркала и деторождения отвратительны, ибо умножают и укрепляют эту ошибку.

Образ мужчины на коне дышит скрытым огнём. Приходит и уходит Бич Божий Аттила, приходят и уходят Чингисхан и Тимур, всадник рушит и воздвигает бескрайние царства, но всё это только сон. Его дела призрачны, как он сам. Пахарь даёт жизнь слову "культура", город - слову "цивилизация", а всадник пролетает минутной грозой.

Не стоит зря докучать ангелам, ведь это последние божества, нашедшие у нас приют, вдруг они улетят.

Стоит упомянуть Киплинга, как неминуемо возникает лжепроблема: должно
ли искусство служить политике? Говорю "лже", поскольку те, кто потехи ради
взваливает на нас ее бессмысленное обсуждение, забывают одно: мало что в
искусстве значит меньше, чем намерения автора.

<...> я не знаю, может ли музыка наскучить музыке, а мрамор устать от мрамора. Но литература — это искусство, которое может напророчить собственную немоту, выместить злобу на самой добродетели, возлюбить свою кончину и достойно проводить свои останки в последний путь.

Короче, таких читателей занимает не действенность механизма, а его строение. Они подчиняют чувства этике, точнее — общепринятому этикету. Упомянутый подход оказался столь распространен, что читателей как таковых почти не осталось — одни потенциальные критики.