If This Is a Man / The Truce

Спасение без отказа от нравственных принципов, без прямого мощного вмешательства фортуны было по плечу лишь личностям исключительным, масштаба великомучеников и святых.

Ноль Восемнадцать очень молод, поэтому шансов у него мало. И дело не только в том, что молодежь тяжелее взрослых переносит изнурение и голод; чтобы здесь выжить, надо быть против всех, надо научиться бороться в одиночку, а это молодым редко удается.

Имущественное неравенство даёт толчок к развитию производства и расцвету торговли.

Дело в том, что посмотрел он на меня не таким взглядом, каким человек смотрит на человека, и, если бы я мог до конца разобраться в природе этого взгляда, словно направленного через стеклянную стенку аквариума на существо из другой среды обитания, я бы разобрался и в причинах великого безумия Третьего рейха.

...я испытываю благодарность к своей памяти, которая, хоть я и не слишком о ней заботился, продолжает мне верно служить.

Каким образом наши дневные муки переводятся в один сон, в одну для всех сцену, когда пытаешься рассказать, а тебя не слушают?

Чуть дальше — клочок аккуратно постриженного газона, на который в случае надобности устанавливается виселица.

Перед лицом этого сложно устроенного ада я растерялся: что лучше — следовать своим собственным моральным принципам или вообще отказаться от всяких принципов?

...наконец двадцать девятый, где всегда наглухо закрыты окна, — женский; это лагерный бордель для немцев из рейха, которых обслуживают здесь молоденькие польские девушки-заключенные.

...только обладатель номера получал право на суп и хлеб.

От ожидания, равно как от радости, страха или боли, тоже можно устать.

Здесь больше не осталось ни одного сильного человека,последний болтается на верёвке у нас над головами, а из нас самых можно верёвки вить.

Улыбнулась тебе судьба --- так лови момент, пользуйся! Неизвестно, что будет завтра.

И тут мы слышим крик приговоренного. Этот крик проникает сквозь завесу отупения и безразличия, стараясь пробитьс к живой человеческой душе каждого из нас:
--- Товарищи, я последный!

Сегодня он умрёт здесь, на площади, и до немцев никогда не дойдет, что для него эта смерть, к которой они его приговорили, смерть в одиночку, смерть по-человечески --- не позор, а высокая честь.

(...) В каждую минуту передышки рядом со мной появляется боль --- спутница моих воспоминаний, моих мучительных мыслей о попранном человеческом достоинстве. Стоит моему сознанию хоть на миг проясниться, эта боль терзает и рвет меня на части. Тогда я беру карандаш, тетрадь и пишу то, что никому не осмелился бы рассказать.

(...) Мне ни до кого и ни до чего здесь нет дела, мне на все наплевать, кроме моего голодного желудка, холода и дождя.

Да кто вообще станет всерьез думать о завтра?
...Зачем говорить ,,завтра'',
Если ,,завтра'' уже не будет?

Большинство же переносило новые напасти и лишения с невозмутимым безразличием. Не имевшее ничего общего с душевным смирением, оно напоминало тупое оцепенение замученного побоями животного, на которого эти побои уже не действуют.

Именно Лоренцо я обязан тем, что сегодня жив. (...) Он постоянно напоминал мне о то , что за пределами нашего мира по-прежнему существует справедливый, а не развращенный, не дикий, не раздираемый ненавистью и страхом мир; существует нечто чистое и цельное, нечто такое, что трудно назвать словами,---какая-то отдалённая возможность добра, ради которой имело смысл остаться жить.