Самоубийственная гонка

Прочитав этот короткий, автобиографичный рассказ, я склонна согласиться с фразой автора, что человек, не страдающей депрессией, не сможет понять и прочувствовать это. С одной стороны, понимаешь что это психическое заболевание, отчего и возникает такой тип поведения и суицидальные мысли, а с другой стороны, кажется, будто человек просто вечно недоволен, ноет и не может найти занятие, которое его бы радовало, будто ему вечно скучно от жизни.
Автор описывает триумфальное выздоровление в стационаре, после прохождения всех стадий "обнаружение - отрицание - признание проблемы - лечение", но, на мой взгляд, полностью излечиться от этого заболевания, как и от других психических расстройств невозможно, это скорее, пожизненная борьба и терапия, для тех, кто выбрал жизнь.

Сборник «Самоубийственная гонка» (2009)

Ненавижу Страйтона, обожаю Страйтона. Этот гад гений. Прочитав этот сборник рассказов, я зарядилась такой агрессивной энергией жить, что депрессивные тараканы в ужасе посыпались из ушей.
________________________
«Блэнкеншип»

(Замечание от внутренней девочки: фу, ну и противный же этот мужской мир).
______________________
«Морской пехотинец Мариотт»

(Замечание от внутренней девочки: из всех героев мне понравился Лэйси Данлоп, саркастичный ум сексуален. Но с ним мы познакомимся ближе в следующем рассказе).
______________________
«Самоубийственная гонка»

Определённо, это мой самый любимый рассказ. Самый сочный, яркий, адреналиновый и омерзительный рассказ: гонка на машине, секс на грани жизни и смерти, постоянный недосып — и эта несчастная собака, которая воплотила для Лэйси всех невинных жертв войны, безумных настолько, что готовы загрызть виновного, не беспокоясь о собственной жизни. Этот эпизод рассказывает о Второй мировой для американцев в Японии даже больше, чем если бы автор написал о ней отдельную книгу.
Но полное название текста должно было быть «Самоубийственная гонка за развратом». Герои из предыдущего рассказа по-прежнему ждут отправки на войну в Корею. А в редкие увольнительные два друга гоняют в Нью-Йорк ради встреч с любовницами (точнее, у одного с любовницей, у другого с женой, но времяпрепровождение, полагаю, одинаково). Это что-то из разряда «пира во время чумы», и описание погони за похотью расцвечивает и «оживляет» ожидание смерти.
В этом рассказе мы, наконец, узнаём имя героя-рассказика — Пол Уайтхерст. Его друг по самоубийственной гонке — никто иной как Лэйси Данлоп. Когда я читала об их сумасшедших поездках ради любимых женщин и совокуплений, мне почему-то вспоминались все прочитанные книги Ремарка — хотя они полностью противоположны текстам Страйтона. Странное ощущение, как будто это был какой-то анти-Ремарк из параллельной вселенной, хотя не менее интеллигентный и не менее сильно ненавидящий войну.
______________________
«Дом моего отца»
Главный герой — Пол Уайтхерст — выжил во Второй мировой и вернулся домой. (События отмотались немного назад, ведь если в предыдущих рассказах время действия было 1952, то здесь — 1946). Он ещё не знает, что уготовало ему будущее, он счастлив просто жить, он наслаждается полнотой жизни в своём неизуродованном войной теле, он пишет книгу (возможно, ту самую, благодаря которой через пять лет познакомится с подполковником Мариоттом).

Думаю, мнения насчёт испытываемого героем счастья могут разделиться на два кардинально противоположных: «как ему не стыдно?» и «как я его понимаю!» Я же хотела бы, чтобы мы все остались у золотой середины — не имея подобного опыта, восхищались бы мастерством автора. Но не судьба.

Физиологические подробности и метафоры должны как будто притупить чувство вины, вдохнуть жизнь и передать острое наслаждение от самого факта, что удалось избежать смерти и вернуться домой. Но я чувствовала в них скрытый сарказм, настолько скрытый, что как будто и не сарказм вовсе. Да даже если и не он, благодаря этой похотливой нотке я всё равно воспринимала воспоминания героя о войне довольно спокойно, как если бы это был сарказм.

Впрочем радость мирной жизни многое отравляет: тут вам и чувство вины выжившего, и вполне тривиальные вещи вроде мук творчества, ссор с мачехой и осуждения преступника на смертную казнь.

(Заметка внутренней девочки: я понимаю точку зрения Изабель, которая ратовала за смертную казнь насильнику, хотя в рассказе она выписана как явный антагонист. Ох уж этот выдуманный мужчинами мир!)

В итоге «Дом моего отца» — короткая передышка между смертью и жизнью, это покой и чувство вины, это боль повседневности, которую не притупила даже война. Пол переживает самые тяжёлые минуты из своего недавнего прошлого и в то же время остро наслаждается спокойным настоящим. Честно говоря, у меня и в мирной жизни не было такой храбрости жить, какая появилась у него после всего пережитого. Чёрт, кажется, он меня вдохновляет.
______________________
«Элобей, Аннобон и Кориско»
Эскапизм чистой воды. Короткая зарисовка из безопасного детства. Она хороша только в сочетании с остальными рассказами, но сама по себе пуста и прозрачна — нет ощущения страха и удушающего желания сбежать. Как акварельный эскиз памяти.
________________________
Мемуары «Зримая тьма. Воспоминание о безумии» (1990)

Я всё никак не могла взять в толк, почему человек, далёкий от медицины, выступал с лекцией о собственной депрессии на симпозиуме по аффективным расстройствам. Высокое самомнение и убеждённость в собственном ораторском таланте? Особенности времени и бòльшая открытость психиатрического сообщества для мнения дилетантов, если они владеют магией слова? Тайком полученное медицинское образование, о котором никто не знает?

Страйтон быстро развеял моё предубеждение: на самом деле этот текст появился на свет, во-первых, из-за табуированности темы самоубийства, а во-вторых, из-за отсутствия достоверной информации о клиническом заболевании. Напомню, дело было 30 лет назад: тогда всё ещё было постыдно иметь «душевную слабость», стыдно обращаться к психиатру, стыдно ложиться в больницу, а суицид вообще воспринимался как тёмное пятно на репутации. Тёмные времена, что поделаешь. Однако в нашем восточно-славянском регионе они ещё не закончились. Я своими глазами могу наблюдать, как люди, страдающие от депрессии, с негодованием отвергают предложение обратиться к специалисту и лелеют мысль о самоубийстве, разумеется, тайном, ведь если кто-нибудь из знакомых узнает, это будет позор (да, состояние ещё не настолько плохое, чтобы тащить их к врачу насильно). Потихонечку-помаленечку мы начинаем допускать саму возможность того, что психологи-консультанты, психотерапевты и психиатры тоже могут быть полезны. Однако до сих пор покрыто мраком представление о том, что же такое депрессия. А ведь это тоже болезнь, которая заслуживает серьёзного отношения. И самоубийство на последних стадиях депрессивного расстройства — это не слабость, которую стоит порицать, это результат мучительной боли и полного, беспросветного отчаяния.

Чёрт, как печально осознавать (впрочем, в очередной раз), насколько закостенело наше общество.

Так или иначе, «Зримую тьму» стоит прочитать строго двух категориям людей. Она раскроет глаза людям, у которых есть близкие или родные, справляющиеся с этой чёрной меланхолией. Им нужна поддержка, и хотя полного понимания проявить невозможно, если не сам не болел, всё же искренняя попытка понять может спасти чью-то жизнь. А ещё мемуары Страйтона могут быть полезны людям, которым уже поставлен диагноз. В такие моменты можно ощутить растерянность, и тогда текст наподобие этого станет путеводной нитью во мраке болезни: — «выход есть» — «излечение возможно» — «ты не один, были и другие люди с таким диагнозом, и они выжили несмотря ни на что».

Всем остальным текст строго противопоказан. Описание ментальной боли, переходящей в физическую, ощущение ненависти к себе и беспомощности перед лицом жизни, воспроизведение самоубийственных мыслей… и прозрачная надежда, дарованная в финале, — такое тяжело воспринимать (и не примерять на себя), если тебя не ведёт к этому спасительному финалу острое желание жить. Или — как в моём случае, — желание разобраться, могу ли я чем-то помочь моим близким, которые оказались в тяжёлой ситуации.

Уильям Стайрон. Самоубийственная гонка. Пять рассказов о морской пехоте. Пять историй о мужчинах и войне

Вначале это всегда гнев

Служить и надзирать

1944 год. Ноябрь. Накануне Дня Благодарения. Безымянный остров в близи Нью-Йорка. Безымянная тюрьма арендуемая американским флотом. Почти две тысячи заключенных. Дебоширы, мужеложцы, дезертиры, пьяницы и насильники. Матросы, морские пехотинцы и пограничники. Двести человек персонала. Двенадцать караулов. Пять сержантов. Семь офицеров.
Три героя.

Сержант Чарльз Блэнкеншип. Тридцать лет. Отвечает за карцер для самых буйных и отчаянных.
Конформист.

Полковник Уилхойт за пятьдесят. Отвечает за весь порядок на острове.
Конъюнктурщик

Заключенный Макфи. Двадцать пять лет. Благодарность командования "за особые заслуги" на Нью-Джорджии. Два пурпурных сердца. Шесть лет за дезертирство.
Бунтарь

Каждый по своему прав.

Каждый по своему заблуждается.

Три Мировоззрения.

Два варианта будущего.

Один непреодолимый конфликт.

Ноль ответов

По своей сути рассказ "Блэнкеншип" является типичным представителем традиционной американской послевоенной прозы от очевидцев. И не смотрите что сборник написан уже в новом тысячелетии. Такое не забывается. Ад всегда с тобой и единственное, что можно сделать в этой безвыходной ситуации эти попытаться осмыслить немыслимое. Чем занимались все свидетели этой мировой катастрофы от Ирвина Шоу до Курта Воннегута.
Написанный на классические для американской литературы темы антимилитаризма, пацифизма и индивидуализма рассказ "Блэнкеншип" ставит перед читателем любимейший вопрос западных интеллектуалов. Кто больше свободен и кто на самом деле находиться в тюрьме, заключенный - бунтарь или надзиратель беспрекословно подчиняющейся системе? Стайрон не дает однозначного ответа, но думаю принимая в расчет американский культ индивидуализма, совсем не трудно догадаться на чьей стороне симпатия автора. Любопытно в этом ключе рассмотреть как диаметрально противоположно воспринимается этот рассказ для постсоветского читателя. Ведь та катастрофа, что в Америке воспринимается как триумф абсурда и бессмыслицы, является для нас и по сей день незаживающей раной, великим подвигом и сакральной жертвой целого народа. От того для меня проще всего назначить неправым конечно дезертира пренебрёгшим общим долгом ради личного. Проще, но не правильней. Как и в любой хорошей истории здесь нет правых и виноватых, есть только люди, выбор и последствия.

Потом приходит отчаянье

Музыка скорби

Духовный кризис, тоска, страх, тревога, бессмысленные разговоры, треск выстрелов, оскотинивающее воздержание, пустая не долгая дружба ,унизительное наследие кастовой системы, самые подлые инстинкты, уныние, отчаяние, подавлен, растерян, одинок.

Минометный огонь!

Отвращение, вонь кордита, сердце петляет от ужаса, бешеная ярость, отдалённый гул миллиона крошечных насекомых, алчное жужжание патриотической истерии, обреченность и тоска, устрашающий топот фирменных ботинок, холодно, жарко, комары, клещи, блохи, опоссумы, гремучие змеи, рыси, медведи, табак и арахис, Кока-Кола, доктор Пеппер, табак Копенгаген, подсолнухи, высокие травы, сонное гудение пчел, последняя тишина, молчание остановившейся жизни.

Минометный огонь!

ОХО, писсуары, миазмы, душевые кабины, братство проклятых, припадки безумия, индекс несчастья, кусочек бессмертия.

Минометный огонь!

Мартини, пиво, бурбон, гул недовольства, слепая агрессия, жажда кровопролития, нервная дрожь, горечь потерь, безнадежное расположение духа.

Мистер несчастье, минометный огонь!!!

Прошедший две войны, вторую мировую и корейскую, Стайрон вновь обращается к своему морпеховскому прошлому. Рассказ разделен на две части. В первой Стайрон описывает всю растерянность поколения тридцатилетних, прошедших одну войну и вернувшихся к гражданской жизни людей, обросших "жирком" бытового комфорта и внезапно призванных на новую войну, без всякого понимаю за что они будут сражаться в чужой стране. Во второй части рассказа "Морской пехотинец Мариотт" сюжет повествует об истории знакомства Стайрона с подполковником Полом Мариотом, произошедшая в тренировочном лагере для морпехов, готовящихся к переброске в Корею. На первый взгляд Мариотт кажется Стайрону просвещенным интеллектуалом, разделяющим с писателем общие ценности. Мариотт блестяще разговаривает на французском, цитирует Флобера и всегда может поддержать разговор на любую тему. Однако довольно быстро Стайрона настигает ужасное разочарование в Мариотте, ведь наравне с искусством подполковник также чтит негласные идеалы морской пехоты, восхищаясь присущей им грубостью, насилием и милитаризмом.

И вновь я хочу отметить на то до чего же амбивалентно воспринимаются рассказы Стайрона прочитанные в другой половине земного шара. Как мне видеться Стайрон и не пытался закладывать особо глубокий в рассказ, в его системе ценностей Мариотт это однозначно враг заслуживающей осуждения. Однако если более внимательно присмотреться к сюжету можно понять что ограниченным в своем мировоззрении оказывается как раз Стайрон, порицающий и практически признающий Мариотта безнадежной личностью, только потому что Мариотту нравиться армейская служба, что ни в коей мере не отменяет факта его блестящего образования и разносторонности взглядов. Конечно не стоит навешивать никах ярлыков, каждый может вполне сделать выводы самостоятельно. В итоге как мне кажется оба персонажа равны друг-другу и во многом очень схожи, каждый из них в живет в собственном мире со своими заблуждения и убеждениями. Однажды эти два мира столкнулись, возможно чтобы каждый смог понять что большее про пусть и постороннего, но все же в конечном итоге все равно ближнего.

Затем наступает время кошмаров

Инугами

Гринвич-Виллидж. Лагерь. Полевые учения. Высадка десантов. Садистские марши. Онанизм. Увольнение. Ситроен. Триста миль до Вашингтона. Пыльно-изумрудные табачные поля. Железнодорожные переезды. Поезд на Манхэттен. Три часа ночи. Нью-Йорк. Подруги. Стоянка. Такси. Гринвич-Виллидж. Пятая авеню. Кристофер-стрит. Подвал. Любовные безумства. Утро. Полдень. Три часа дня. Душ. Ресторан. Бликер-стрит. Вокзал. восемь ноль ноль. Конец сценария. Продолжительность: семнадцать часов.
Саморазрушение. Двухчасовое опоздание. Жара. Нестерпимая вонь. Нудный вопль разносчика сладостей. Визг младенцев. Безотрадные газетные заголовки. Ричмонд. Пробитая шина. Проливной дождь. Больное горло. Галлюцинации. Сон. Полудрема. Вашингтон. Эмпория. Корея. Каролина. Осенний сад. Пивной фестиваль. Огромный грузовик.
Окинава. Июнь. Полдень. Стрелковый взвод. Шестая дивизия. Центр Ада. Артиллерия. Канава. Собака. Укус. Безумие. Кошмар. Боль. Выстрел.
Самоубийственная гонка .Еще один автобиографический рассказ из жизни Стайрона. Увольнительная. Два сослуживца. Безумная гонка от тренировочного лагеря до Нью-Йорка. Случайный инцидент на обратном пути внезапно осознать тяжелую правду. Неважно как сильно ты давишь на газ от призраков прошлого не сбежать. Война оставляет шрамы не только на теле и те травмы, что навсегда болезненными осколками засели в душе непоправимо меняют человека. Можно попытаться забыться от душевной боли в темных первобытных джунглях плотского удовольствия, но сколько бы не прячься демоны всегда будут где-то рядом.

Беги!

В финале остаётся только надежда

Выпускник

Дом моего отца. Практически бессюжетная история. Просто несколько несвязанных эпизодов первых месяцев гражданской жизни молодого ветерана тихоокеанской компании Пола Уайтхерта, своеобразного альтер эго самого Стайрона.
Возвращение в родной город. Травматичные воспоминания о войне. Безделье. Наблюдение за набожной соседской дочерью. Споры о политике. Ссоры с мачехой. Короткие разговоры с отцом. Езда по ночному городу. Случайны встречи. Любимая музыка. Придорожные закусочные. Флирт с официантками. Размышление о будущем и надежда.
Надежда на то что проклятое поле битвы навсегда осталось в прошлом.

Лето только начиналось до 25 июня была еще целая жизнь.

Только тогда приходит спасение.
Острова и марки

Элобей, Аннобон и Кориско. Самый короткий рассказ. Герой предыдущей истории Пол Уайтхерт, находясь на полях сражения с Японией, пытается в краткий миг передышки спастись от всепоглощающего страха, листая свой альбом с марками, которые напоминают ему о детстве и доме.
Простой рассказ, но может в простоте и скрывается самая главная мудрость. Ведь в итоге перед всеми ужасами жизни, что у нас остается кроме памяти о чем то хорошем и надежды на завтрашний день?

К Стайрону у меня особое отношение – почти на два десятка лет после его «Выбора Софи» чувствовала себя заключенной в невидимый персональный концлагерь. История этой женщины, не имевшая ничего общего ни с моей судьбой, ни с судьбами женщин моей семьи, странным образом вошла в меня, не отпуская. Так или иначе, сейчас то, что связано с книгой, пережито, пройдено, осталось позади. Но интерес к писателю навсегда останется для меня личностным, интимным. И потому, когда в лекциях Дмитрия Быкова: сначала посвященной Маяковскому, после Чехову, прозвучало упоминание автобиографической книги Стайрона Darkness visible (Зримая тьма), в которой писатель рассказывает о собственном опыте переживания депрессии, я не могла не заинтересоваться.

Это небольшое по объему произведение, скорее эссе, чем масштабное исследование. Однако на то Стайрон и Мастер, что он не просто проводит своего читателя лабиринтами собственной зримой тьмы, и не только рассказывает о зарождении, развитии этого состояния у себя, но еще и делает серьезный обзор опыта прохождения (или непрохождения) через подобное других, известных ему, людей. И приводит ситуацию к логическому завершению, попутно развеивая многие, связанные с пониманием депрессии, заблуждения. И очень много внимания уделяет методикам лечения, как препаратным. так и психотерапевтическим. Хотя для меня важнее всего оказался вывод, сделанный им почти в конце. Но по порядку.

В 1985 году в Париже, будучи уже знаменитым, увенчанным и обласканным, Стайрон с женой присутствует на церемонии очередного награждения, которые для людей, имевших счастье попасть в обойму, становятся частью обыденной жизни. То есть, внешне все превосходно: богат, знаменит, престижен, никаких проблем ни в личной жизни, ни со здоровьем, ни с друзьями, ни в профессиональной сфере. Человек на пике творческого потенциала. И вдруг его начинают накрывать приступы странной апатии, самые приятные вещи перестают доставлять удовольствие, все вокруг становится серым и единственное желание – не быть (здесь и сейчас и вообще) Человек по инерции двигается, улыбается, разговаривает, впихивает в себя завтрак, обед и ужин, а внутри у него стоит неумолчный крик. Серьезные проблемы со сном – по ощущениям, он почти совсем перестает спать и ночные часы превращаются в пытку, потому что заняться естественной для писателя автотерапией посредством написания текстов он тоже не может.

Чрезвычайно рассеивается внимание, нет способности сосредоточиться на чем-либо. Стайрон вспоминает случай с чеком на предъявителя на очень крупную сумму своих наградных, который в этом вялом состоянии сунул в нагрудный карман, во время ужина с друзьями. Спохватился проверить, на месте ли, и не нашел. Все вылилось в то, что цвет мировой беллетристики и издательского дела ползал на карачках под столиками модного парижского заведения. Безрезультатно. В тот самый момент, когда писатель решил махнуть рукой на поиски, сын издателя обнаружил искомый клочок бумаги под ковром соседнего столика. Это могло бы быть забавным, если бы не было так безнадежно апатично.

Примерно в то же время кончает с собой в результате затяжной депрессии, усугубленной травматическим разводом, Ромэн Гари, с который автор очень хотел, да так и не успел встретиться. И одновременно депрессию переживает один из старых друзей Стайрона. Который впоследствии много поможет ему в преодолении последствий этого состояния, хотя бы уже одним общением. Немудрено, что в сфере интересов писателя, человека самостоятельного, харизматичного, привыкшего разрешать возникающие проблемы соединением воли и интеллекта, оказываются случаи депрессии у известных ему людей. Печальная ирония судьбы в том, что наиболее известными становятся те из них, которые привели к суициду. В поле зрения Стайрона наряду с англоязычными Хемингуэем, Сильвией Плат etc, попадают и наши поэты Есенин, Маяковский, он пытается выделить общее, ключевое, единое для всех и не может.

Хороший писатель умеет описывать состояния и чернота., в которую он погружается все глубже, где барахтается, не находя в себе сил даже дышать, наваливается на читателя зримой тьмой. Ну так, как удалось преодолеть? Не сразу, его прежний психолог подсадил Стайрона на сильные антидепрессанты и снотворные, предложив употреблять как бог на душу положит, чем только усугубил состояние после кратковременного улучшения. Постепенно, с переменой терапевта, все наладилось: препараты лития, помещение на небольшой срок в клинику, где он почувствовал себя защищенным, психотерапия, помощь друга, переживавшего похожее состояние.

Анализируя свою эпопею, автор говорит, что все его герои заражены тягой к самоубийству. И приходит к парадоксальному выводу, что в его случае это напрямую связано с неоплаканной должным образом смертью матери, которая умерла от рака, когда Уильяму было тринадцать. Он не мог быть на ее похоронах. В подобных случаях боль и скорбь загоняются внутрь, о человеке притворно-легко говорят: «Отмучилась, мол». Отмахиваются в ответ на сочувствие: «Да ничего страшного, уже давно было» А на деле ничего никуда не пропадает, загнанная вглубь скорбь догоняет нас в самый неожиданный момент бессознательной тягой туда, во тьму. Я тоже поняла, почему «Выбор Софи» стал в моем случае таким мощным болезненным триггером. Я потеряла отца совсем маленькой и росла, привычно отмахиваясь от чужой жалости.

Книга Стайрона ведомыми только одной хорошей литературе путями, манифестировала глубинную проблему, вывела ее на поверхность, помогла пройти до конца, изжить, перенаправить разрушительные импульсы в конструктивное русло. Спасибо, Мэтр. И спасибо Дмитрию Львовичу за то, что рассказал о книге.

Безумно люблю совпадения. Не потому что они позволяют нам немного помечтать и изобрести судьбу, рок, высшие силы; даже не из-за того, как они способны перерасти в суеверия, приметы и другие способы предугадать нашу хаотичную жизнь, а скорее совпадения прекрасны тем, что складываются как пазл в одну единую картину личного восприятия мира и действительности у отдельно взятого человека. Совпадения как нейроны возникают между событиями, и больше мы их замечаем и анализируем, крепче они становятся.

Последняя страница этой книги заканчивается отсылкой к строкам Данте Алигьери, теме тура “Долгая прогулка”. Случайность? Конспирация? Колдовство?

Почему же я решила выбрать именно “Darkness visible: a memoir of madness” в качестве завершающей “Долгую прогулку” 2022 года?

Может быть, банально: мне просто захотелось снова вернуться к теме клинической депрессии, узнать как переживали эту проблему другие люди - иного мне рода деятельности, с другого континента, не моего поколения. Без особых ожиданий выслушать человека, вспомнить себя, побыть лишь внемающим слово, прослушать монолог с уважением к смелому автору своего времени.

Стигма на душевные заболевания до сих пор является острой проблемой человечества. Так во многих странах к ней подходят “на “цыпочках”, в редких - смело говорят на тяжелые темы. Даже там, где мы считаем, всё хорошо уже с областью психотерапии, смело заявить о своем недуге не так просто. Прямого осуждения не будет, но и понимание пропадает за жалостью. Обе реакции: жалость и осуждение автоматически ставят “ярлык”, и если трансформация осуждения в жалость еще может быть первым этапом дестигматизации, то следующим срочным шагом должно быть понимание и приятие душевной болезни как факт, реальность существования человеческого организма.

Уильям Стайрон в своем коротком мемуаре дает пример, который уже стал в современной западной психологии классическим, попытки больного депрессией продолжать жизнь “как ни в чем не бывало”, как раненый после военных действий солдат, продолжающий битву. Но во имя чего? Мы спокойно относимся к лежачему больному со сломанной ногой, но если человек берет больничный, потому что “невидимое” нам заболевание присутствует в разуме человека, то это не всегда воспринимается адекватно. Может, он вообще нас обманывает. Так что, чем больше у нас есть возможности не поверить ближнему, тем яснее становится наше истинное суждение (да, что там, назовем своим словом “осуждение”).

Однако, “Darkness visible” прекрасна не только тем, что в конце 80-х осуществила то, что является стандартной практикой в наше время - заострить внимание над областями человеческой жизни, смело раскрыть себя, обнажить душу, но тем, что Уильям Стайрон сделал это виртуозно, оперируя английским языком как профессиональный повар ингредиентами блюда, достигая просто экстатического восприятия идеи, мысли и слова. Депрессия как смог удушает, самоубийство пугает, описание симптомов и эмоций вызывает реакцию эмпатии - но Стайрона не хотелось откладывать ни на минуту. Это не “душная” книга об истории заболевания, психиатрии или советов “как надо”; это тонкая ручная работа, прекрасный карточный домик, дарующий веру читателю. Однако, это и не возвышенная книга, в которой Стайрон делится откровением, наоборот, в ней много честных заявлений об ошибках в лечении, о неправильном применении фармакологии в США в те годы.

Не надо верить, что, прочитав эту книгу или любую другую по этой же теме, вы подстелите себе соломку и ваша жизнь никогда не уйдет в темную бездну. Темную бездну страшную своим отсутствием сострадания к больному; более жесткую, чем наша иррациональность, хаос, преступность на разных уровнях. В этой бездне не сработает белый флаг и перемирие, лишь вера и время, могут спасти из этой пропасти

Никто не защищен от потери пути

Но это не значит, что нужно терять веру, наоборот, лишь она остается с теми, кто сойдет со освещенной дороги. Время, вера и принятие своей ситуации как есть - вот первый шаг для спасения.

Будьте смелыми, берегите себя, читайте книги, общайтесь с людьми.

P.S. Для игры “LinguaTurris” отдельно расскажу об уровне языка - читателю необходимо знать терминологию, связанную с психологией, это обязательный минимум. Словарное богатство Стайрона в этом мемуаре просто невозможно описать словами, так красиво писать о тяжелым вещам, просто удивительно. Поэтому готовьтесь к тому, что уровень языка должен быть как минимум Advanced, однако, проявите смелость и вы не пожалеете.

Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии
(автор цитирует Камю)

Теперь уже не понять, каким ветром занесло ко мне этот очерк посвященный депрессии писателя. Вот, когда люди говорят, у меня депрессия, имея ввиду хандру или тоску, то это в пустую разбрасываться словами. Теперь-то и становится ясно, какая на самом деле ужасная дрянь настоящая депрессия, и как оказывается, эти биохимические процессы чаще всего не связаны с каким-либо образом жизни (если конечно не пускаться во все тяжкие), хотя автор в начале полагал, что это реакция организма сработавшего на прекращение потребления алкоголя..

Впервые осознав, что нахожусь во власти болезни, я, помимо прочего, почувствовал необходимость возмутиться термином «депрессия». Большинству людей известно, что депрессия ранее именовалась меланхолией — в английском языке соответствующее слово появилось в 1303 году, и несколько раз фигурирует у Чосера, который, используя его, похоже, был в курсе патологических особенностей данного явления. «Меланхолия» и по сей день выглядит как более подходящее и точное слово для обозначения наиболее тяжелых форм этого расстройства

Это исследование депрессии на себе с подробными деталями своих ощущений, тяге к самоубийству, в то же время вспоминая Камю, а также своего друга Ромена Гарри, и упоминая известные примеры вроде Есенина, Маяковского, Хэмингуэя..

мой мозг, сделавшийся невольником разбушевавшихся гормонов, превратился из органа мышления в устройство, минуту за минутой регистрирующее собственные страдания.

В подобной ситуации люди страшно боятся лечебниц, да и врачи не советуют туда ложиться, как и его врач убеждал.. Но люди разные.. Кто-то дома может сойти с ума быстрее, чем в больнице. Еще поражает, как лечащий врач может усугубить ситуацию, назначив в три раза выше дозу снотворного.. Но автор, находясь на грани суицида сумел пересилить неприязнь больниц, и сам вызвался поехать туда срочно, посреди ночи... Лечебница его просто спасла.

Тема депрессии и суицида неисчерпаема. В художественной литературе информации об этом действительно больше, чем в научной. И нигде нет ответа, откуда это берётся и как же всё-таки этого избежать.

Стайрон тоже не говорит ничего кардинально нового с научной точки зрения. Просто описывает свои ощущения, как погружался в депрессию, и к чему это привело. Описывает очень живо и достоверно. Для него действенным выходом стало перемещение в стационар. С ним это сработало.

Несмотря на такую тяжёлую тему читается запоем, очень понравился лёгкий слог автора.