Кристина

Первый сон новорожденного похож на сон путешественника в конца долгого пути - он покоен, глубок, безмятежен.
Дитя находится на грани непонятного прошлого и столь же непостижимого будущего; оба распростерли над ним свои крылья.
Но когда, отдохнувший, он покидает темноту и тепло воспоминаний, от них остается лишь положение, которое
привычно принимает его тельце и сморщенные ручонки, тянущиеся под подбородок, - глаза его уже смотрят в будущее.
Каждый день отмечен новыми успехами - это, может быть, всего лишь что-то едва уловимое во взгляде, движение пальцев,
учащихся хватать, но еще не знающих, где найти предметы, за которые можно крепко уцепиться.

Сейчас, когда мы взрослые, нам нельзя проникаться жалостью к себе. Это непозволительная роскошь, и понять это - значит сделать первый шаг на пути к мужеству. Однако нам простительно сколько угодно жалеть себя в юности, ибо это все равно, что жалеть кого-то другого, одно из наших "я", которых в нас так много и которые последовательно сменяют друг друга, так что лишь в итоге жизни мы до конца познаем себя. Тогда, если случится сделать неожиданное открытие, уже поздно что-либо изменить. А в молодости сколько в нас этих "Я",и одно способно удивляться другому, а порой и жалеть его.
Влюбленная молодость может страдать снобизмом, поскольку материальные блага кажутся ей своего рода безопасностью, которую нет еще умения оценить и с духовной стороны. В молодости мы со страхом отдаем свою судьбу в чужие руки, и в это путешествие в чужую далекую страну хочется взять с собой знакомые предметы - шелковистый ковер, позолоченную вазу, монету со знакомым профилем. Мы уверены, что знаем, что такое деньги; мы думаем, что знаем, что такое "положение". Мы жаждем их не потому, что алчны или расчетливы, а потому, что ищем утешения. Лишь став взрослыми, мы ничего не требуем от любви, ибо из чужой страны она нам стала родным домом.

Мне кажется, мы часто обрекаем себя на излишние терзания, когда приписываем другим то, что испытываем сами. Если бы мы не делали этого, мы были бы куда более счастливы и, безусловно, намного хуже. Мы не можем отмахнуться от человека только потому, что он эгоист или злой. Он способен страдать не меньше, чем самые бескорыстные и благородные из людей. И пока мы не знаем истинной меры его страданий, мы должны считать, что они так же велики, как были бы наши собственные, и должны вести себя так, как будто это действительно так.

Первый сон новорожденного похож на сон путешественника в конце долгого пути — он покоен, глубок и безмятежен. Дитя находится на грани непонятного прошлого и столь же непостижимого будущего; оба распростерли над ним свои крылья. Но когда, отдохнувший, он покидает темноту и тепло воспоминаний, от них остается лишь положение, которое привычно принимает его тельце и сморщенные ручонки, тянущиеся под подбородок, — глаза его уже смотрят в будущее. Каждый день отмечен новыми успехами — это, может быть, всего лишь что-то едва уловимое во взгляде, или звук, такой тихий, что его едва расслышишь, движение пальцев, учащихся хватать, но еще не знающих, где найти предметы, за которые можно крепко уцепиться.

Как зачарованная, я следила, как менялся Марк (так мы назвали нашего сына), и готова была смотреть на него, не отрываясь, забывая о времени. Я хотела, чтобы Нэд видел, как бесконечно разнообразен был в сущности каждый день и как он отличался от другого. Но Нэд ничего не видел.

— Мне он понравится потом, когда подрастет, начнет говорить и хоть немножко ходить. Сейчас он просто клякса.

Я выбегала в переднюю в поисках письма, которое не надеялась получить; любой стук в дверь рождал надежды. Каждый день я одевалась с тщательностью невесты, ждущей жениха, — если он придет, я должна выглядеть безукоризненно. Каждый вечер я ложилась спать, надеясь и не надеясь, что завтра что-нибудь произойдет.

Я была по-настоящему влюблена.

Но в очень юном возрасте трудно долго хранить чувство, не получая поощрения. Между тем для поддержки его достаточно ничтожно малого: увидеть любимого из окна автобуса, услышать его имя из уст случайного знакомого, прочесть его фамилию на афише или вывеске магазина.

Мелкие подлости, совершаемые нами,
больше всего способны преследовать нас
хотя бы уже потому, что мы осмеливаемся
вытаскивать их на свет и пристально раз-
глядывать. Тогда как лишь немногие из нас
так смелы или так безрассудны, что не ста-
раются похоронить в своей памяти тяжкие
проступки, которые совершили по отноше-
нию к самим себе или к близким нам лю-
дям. Мелкие подлости кажутся нам вполне
безобидными, пока, свернувшись в клубо
чек, они лежат на дне ящика Пандоры, име-
нуемого нашим прошлым. Но стоит нам, об-
манутым этой безобидностью, извлечь их на
свет божий, как они вонзают в нас свои ядо-
витые когти