Был молод мир и зелен холм,
И с незапятнанным челом
Взирала с высоты Луна
На то, как Дьюрин встал от сна.
Он пил из девственных ключей;
На безымянный мир вещей
Он наложил узду имен;
Стал холм — холмом, огонь — огнем.
Он наклонился наконец
К Зеркальной Глади — и венец
Из горних звезд, как из камней,
Над отраженьем вспыхнул в ней.
Был ясен мир и холм высок,
И день был роковой далек
От нарготрондских Королей[259];
Как жемчуг Западных Морей,
Блистал, не чая злых годин,
Благословенный Гондолин[260];
Мир юн, и мир прекрасен был,
Когда час Дьюрина пробил.
Он стал могучим королем
В чертоге каменном своем,
Где пол, из серебра литой,
Блистал под кровлей золотой;
В покоях с тысячью колонн
С резного трона правил он;
Он свет изменчивых светил
В шары хрустальные вместил;
Ни ночь, ни хмарь, ни сумрак бед
Не затмевали этот свет.
По наковальне молот бил;
Удар кирки скалу рубил;
Кто в камне руны высекал,
Кто в злато оправлял опал;
Строитель ладил и крепил,
Ключарь сокровища копил —
Кольчуги, чешуи звончей,
Клинки сверкающих мечей,
Щит в жемчугах, копье, топор
Ложились в кладовые гор.
Не год, не два, не три, — века
Стучала под горой кирка;
Но наступал веселью срок —
И слышал Дьюринов чертог,
Запрятанный в глубинах гор,
То арфы струнный перебор,
То менестреля, в свой черед,
И трубы пели у ворот.
Мир одряхлел, он стар и сед.
Огня в плавильне больше нет;
Не слышно молота давно,
В чертоге вымершем темно,
И Дьюрин спит без слов, без дум
В Морийском царстве Казад–дум.
Но все недвижна гладь воды,
И затонувший свет звезды,
Что Дьюрину из вод сверкал,
Все светит из глуби зеркал,
Чтоб вновь венчать его на трон,
Когда от сна очнется он.