Данная книга - это сборник статей, в большей степени, на мой взгляд, интересный филологам. Метафора здесь обсуждается по большей части чисто с лингвистических позиций, которые меня не особо интересуют. Однако же я, ни капли не филолог, продралась через пятьсот страниц текста, в котором изобиловали пассажи типа такого:
Все перлокуции, проистекающие из локуции, являются прямыми, а ассоциированные перлокуции составляют соответствующее подмножество этих последних, а именно: они, так сказать, соответствуют вызывающим их иллокуциям.
Я всё же дочитала её до конца, потому что среди лингвистических построений попадались очень занимательные моменты. Попытаюсь пересказать здесь то, что показалось мне интересным.
Поль Рикёр в статье "Метафорический процесс как познание, воображение и ощущение" говорит о восприятии метафоры как стереоскопическом видении, способности иметь две различные точки зрения одновременно. Например, в текстовом варианте воприятие фразы "Ты моё солнце" аналогично одновременному видению утки и кролика на знаменитой картинке.
Метафоры, по мнению калининградского аналитика Романа Уфимцева, создают "мерцающую зону": область, в которой могут найти соприкосновение разные области знания, которые ранее считались никак не связанными. [Какое название - мерцающая зона! Само по себе есть красивая метафора.] В этих зонах, при соединении ранее не связанных знаний, возможно рождение совершенно новых идей в любой области науки и культуры.
Метафоры, как пишут авторы нескольких статей, бывают мертвые и живые. Мертвые метафоры - это те, которые "врастают" в язык, становятся клишированными, а то и вовсе практически не выделяются из текста, воспроизводя буквальный смысл слова или фразы. Например, "цены растут", "температура упала", "надежды тают" и т.д. Живые - это поэтические находки, которые удивляют эстетической чёткостью, меткостью, неожиданностью. Есть ещё такой обширный класс метафор, которые, будучи употреблены в художественном тексте, не вызывают живого образа, и просто исчезают во времени. То есть чёткость и эстетика метафорического образа непосредственно влияют на жизнеспособность метафоры.
В разговор о познании и эстетике подключается и Ницше, которого цитирует Н.Д.Арутюнова в статье "Метафора и дискурс":
«Возбуждение нерва становится изображением! Первая метафора. Изображение становится звуком! Вторая метафора. И каждый раз полный прыжок в совершенно другую и чуждую область... Мы думаем, что знаем кое-что о самих вещах, когда говорим о деревьях, красках, снеге и цветах; на самом же деле мы обладаем лишь метафорами вещей, которые совершенно не соответствуют их первоначальным сущностям».
Картина мира, выстроенная из заведомо антропоморфных понятий, не может быть ничем иным, как «умноженным отпечатком одного первообраза — человека» (с. 400). Понятие, не изжившее метафоры, не поддается верификации. Путь к истине заказан. «Что такое истина? Движущаяся толпа метафор, метонимий, антропоморфизмов, — короче, сумма человеческих отношений...; истины — иллюзии, о которых позабыли, что они таковы, метафоры, которые уже истрепались и стали чувственно бессильными» (с. 398).
Между субъектом и объектом, следовательно, возможно только эстетическое отношение, выражаемое метафорой (с. 401). Поэтому побуждение человека к сознанию метафор неискоренимо. Оно ищет для своей реализации все новые возможности и находит их в мифе и искусстве (с. 404).
Здесь действует одновременно инстинкт разрушения и импульс к созиданию. Человек ломает «огромное строение понятий». Он «разбрасывает обломки, иронически собирает их вновь, соединяя по парам наиболее чуждое и разделяя наиболее родственное; этим он показывает, ...что им руководят не понятия, а интуиция» (с. 405).
Таким образом, Ницше считает, что познание в принципе метафорично, имеет эстетическую природу и не оперирует понятием верифицируемости.
В сборнике все статьи, кроме вводной, переводные, и соответственно, метафоры, рассматриваемые в качестве примеров, взяты не из русского языка (по большей части из английского). Интересно отметить, что кроме самых общих, клишированных, остальные метафоры, приведённые в качестве примеров, не имеют соответствия в русском, и переводчику приходится нелегко. Он вынужден приводить фразу в оригинале, давать её буквальный перевод и метафорическое значение в английском языке. Для русскоговорящего многие клишированные в английском метафоры режут глаз (хм, метафора) и кажутся странными, как например, "жёлтая крыса", "густая беда", "зелёные пальцы" и т.д. Более того, Джордж Лакофф и Марк Джонсон в статье "Метафоры, которыми мы живём" выделяют в английском ориентационные классы метафор (например, "хорошее - вверх, плохое - вниз"), среди которых в русском языке есть абсолютно тождественные, есть сомнительные ("рациональное - вверх, эмоциональное - вниз"), а есть совершенно отличные ("законченное - вверх"). Получается, что словарь метафор можно разделить на общий для многих языков и особый для каждого отдельного языка. Интересно ещё и то, что для языков, которые читаются слева направо, "вперёд" графически будет означать слева направо, а для многих восточных языков, читаемых справа налево, - наоборот.
И отдельная тема, которая меня очень интересует, - это соотношение метафоры и мифа.
«Никогда не понять мифологии, не усвоив, что то, что мы называем антропоморфизмом, персонификацией или одушевленностью, было необходимо для роста нашего языка и сознания. Было невозможно освоить внешний мир, познать и осмыслить его, постигнуть и назвать его реалии без этой базисной метафоры, этой универсальной мифологии, этого вдувания нашего собственного духа в хаос предметов и воссоздания его по нашему образу. Началом этого второго творения духа было слово, и мы можем дополнить истину, сказав, что все делалось посредством этого слова, то есть называлось и познавалось, и что без него ничего нельзя было бы сделать из того, что сделано» Макс Мюллер
«Не при помощи произвольного акта, — подчеркивает Узенер, — присваивается предмету имя. Звуковой комплекс — это не наугад выбранная монета, служащая знаком определенной ценности. Духовное возбуждение, вызванное столкновением с объектами внешнего мира, является одновременно как средством, так и поводом номинации. «Я» получает чувственные впечатления от столкновения с «не-я»,и наиболее ярко выраженные из них сами находят себе выражение в звуках: они составляют основу наименований, которыми пользуется говорящий народ». Этот генезис наименований, как мы видим, буквально соответствует генезису «моментальных богов». Вот так раскрывается смысл языковой и мифологической «метафоры», а также объясняется присутствующая в них духовная сила. Их происхождение едино: его следует искать в «интенсификации», концентрации чувственного опыта, лежащего в основе как языкового, так ирелигиозно-мифологического символизма.
Часто подчёркивается, что именно метафора создаёт духовную связь между языком и мифом. Миф - это первичное обозначение отношений "Я" и "не-Я" в тот период, когда эти отношения только закладывались, в самом их базисе. Тогда структура мифа (или, что мне больше нравится, "узор мифа") есть сама по себе метафора основы отношения личности с внешним миром. Или как начинают своё повествование сказители Мальорки: Aixo era у no era... 'Это было и этого не было'.
Мирча Элиаде пишет:
Будучи реальным и священным, миф становится типичным, а следовательно и повторяющимся, так как является моделью и, до некоторой степени, оправданием всех человеческих поступков.
Но если оценить взаимоотношения мифологических персонажей, их взаимодействие с природой, с высшими и низшими силами, то очевидно, что структура этих отношений сильно отличается от того, что предлагают нам современные психологические и социологические науки. Если попытаться расшифровать метафору, заменить её парафразой, т.е. подробным объяснением смысла метафорического выражения, то мы с неизбежностью получим скучное, невыразительное высказывание, откровенно ущербное в своей семантике. На мой взгляд, психологические теории, пытаясь логически объяснить то, что метафорически заложено в мифологии, получают тот же результат: тома аналитического "белого шума", при помощи многих слов объясняющих слишком малое. Поэтому нам следует научиться "стереоскопическому видению", опознавать "утку и кролика" в одних и тех же контурах, ощущать себя в исторической причинно-следственной цепочке событий и в Вечном Мифе одновременно.
10 понравилось
