Slaughterhouse-five

"Почти все это произошло на самом деле. Во всяком случае, про войну тут почти все правда"

Внизу всё крутилась в молчании карусель, лошади по-прежнему прыгали через невидимые барьеры, стремясь к финишу, достигнуть которого им не было суждено.

Он еле отличал сон от бдения, а на третий день уже не чувствовал никакой разницы — шел он или стоял на месте. Он хотел одного — чтобы его оставили в покое.

— Давай посоветуемся, какое столовое серебро нам выбрать?
— Пожалуйста.
— Я остановилась на двух образцах: либо «Датский король», либо «Шток-роза».
— «Шток-роза», — сказал Билли.
— Собственно говоря, спешить не стоит, — сказала она. — Понимаешь, что бы мы ни выбрали, нам всю жизнь с этим жить.
Билли еще раз посмотрел картинки.
— Ну, «Датский король», — сказал он наконец.
— «Луннын свет» тоже очень мило.
— Мило, — согласился Билли.

Время остановилось. Кто-то шалил с часами, и не только с электрическими часами, но и с будильниками. Минутная стрелка на моих часах прыгала — и проходил год, и потом она прыгала снова.

She was a dull person, but a sensational invitation to make babies. Men looked at her and wanted to fill her up with babies right away.

Часто он с издевкой спрашивал меня, почему я не дослужился до офицерского чина. Как будто я сделал что-то скверное.

Вспоминая этот случай много позднее, Билли был поражён, насколько эта история была а тральфамадорском духе - быть убитым и в то же время завтракать.

И если бы войны даже не надвигались на нас, как ледник, все равно осталась бы обыкновенная старушка-смерть.

Але на справді Євангеліє вчить ось чого:
Перш ніж вбивати когось, як слід переконайся, чи не має в нього зв'язків. Отаке.

Хлопок десять центов,
мясо - сорок шесть,
человеку бедному
нечего есть.
Просишь солнца с неба,
а с неба хлещет дождь,
от такой погодки
и впрямь с ума сойдешь.
Выстроил хороший
новый амбар,
выкрасил славно,
да съел его пожар.
Хлопок десять центов,
а чем платить налог?
Спину сломаешь,
собьешься с ног...

Снаряд вжикнул, как молния на брюках самого Вседержителя.

Солнце зашло, и последние отблески подсвечивали город за деревенским пустырем, у праздных боен. Город был в затемнении — вдруг начнется налет, — в Дрездене Билли не увидал самой радостной на свете картины — как после захода солнца город, мигая, зажигает один за другим все свои огоньки.
А внизу протекала широкая река, и в ней отразились бы эти огни, и они так мило подмигивали бы в темноте. Река звалась Эльба.

И Билли Пилигриму приходилось спать стоя или совсем не спать. И еду перестали подавать через отдушины, а дни и ночи становились все холоднее и холоднее.
На восьмой день сорокалетний бродяга сказал Билли:
– Ничего, бывает хуже. А я везде приспособлюсь.
– Правда? – спросил Билли.
На девятый день бродяга помер.

Billy switched on a floor lamp. The light from the single source threw the baroque detailing of Montana’s body into sharp relief. Billy was reminded of fantastic architecture in Dresden, before it was bombed.

There was a big number over the door of the building. The number was five. Before the Americans could go inside, their only English-speaking guard told them to memorize their simple address, in case they got lost in the big city. Their address was this: 'Schlachthof-fünf.' Schlachthof means slaughterhouse. Fünf was good old five.

So Billy experiences death for a while. It is simply violet light and a hum. There isn’t anybody else there. Not even Billy Pilgrim is there.

The master of ceremonies asked people to say what they thought the function of the novel might be in modern society, and one critic said, “To provide touches of color in rooms with all-white walls.” Another one said, “To describe blow-jobs artistically.

That's one thing earthlings might learn to do, if they tried hard enough: ignore the awful times, and concentrate on the good ones.

That’s the attractive thing about war,” said Rosewater. “Absolutely everybody gets a little something.