Цитаты из книги Sophie's Choice

В зеленоватом лунном свете-отвратительное зрелище: германский солдат в своей feldgrau форме, с автоматом, перекинутым через плечо, мастурбирует на сумеречных пустынных путях и, скалясь, демонстрирует свою мощь любопытным, или безразличным, или хихикающим узникам, которым случилось наблюдать его в щель.

: « Проблема состояла в том, чтобы совладать не столько со своей совестью, сколько с животной жалостью, какую испытывают все нормальные люди при виде физического страдания. При этом пускался в ход трюк… очень простой и, видимо, очень эффективный-перевернуть эти чувства и направит их на себя.

Натан был великолепен, очарователен, настолько безупречно "нормален" и так приятен, что если бы не жалобные обмолвки Софи...

Вот перед этим-то камином мама обычно и читала в зимние дни, лежа на диване. Единственный ребенок в семье, я был, не классически, хотя и не чрезмерно, избалован; в зимние месяцы я должен был, не задерживаясь в школе, побыстрее возвращаться домой, и одной из моих обязанностей было поддерживать хороший огонь в камине, поскольку мама, хоть и могла еще двигаться, вес же была не в состоянии подбрасывать дрова.

Ты тоже мне нравишься, но ты же знаешь-это не любовь. А для меня секс неотделим от любви. Я хочу, чтобы тот, кто полюбит меня, нашел меня такой, какой надо.

Когда я была совсем маленькой в Кракове и очень много верующая, я играла с собой в игру, которую называла «лик Бога». И вот увижу что-нибудь очень красивое – облако, или огонь, или зелёную гору, или свет в небе – и пытаюсь найти там Бога, точно Бог действительно был там, на что я смотрела, и жил там, и я могла его там увидеть.

Тут, однако, необходимо пояснить – хотя это, безусловно, и так станет ясно в ходе нашего повествования, – что Софи могла поведать мне то, чего никогда в жизни не рассказала бы Натану. И по весьма простой причине. Она была безумно, до умопомрачения, влюблена в Натана, а именно от любимого человека чаще всего и скрывают наиболее болезненные факты своей биографии, хотя бы из чисто гуманных соображений: чтобы избавить его от ненужной боли.

как обычно бывает после нескольких лет тяжких трудов над сложным произведением, у автора наступает спад – серый, унылый спад, депрессия, кризис воли: не знаешь, что делать дальше. Многие писатели испытывают такое чувство по завершении важной для них работы – это как бы своего рода смерть

Никакая сила на земле не может удержать народ любого цвета кожи в омерзении и бедности

Если бы [издательство] платило мне больше, чем 90 центов в час, я, может быть, лучше мог отличать великую литературу от погони за деньгой.

Что же до меня, то за это время я познал такое благодушие, такое искрящееся блаженство, что мне с трудом удавалось держать в узде собственную эйфорию. Это была настоящая экзальтация, яркая, как летнее солнце, - меня словно подхватили дружеские руки и держали любовно, бережно, нежно.

Тут я заметил, что Софи во многом подражает дикции Натана. Собственно, он ведь и учил ее говорить по-английски, что стало мне особенно ясно, когда он, словно дотошный, долготерпеливый преподаватель школы Берлица, принялся ее поправлять.

-Не знаю, что есть лучше: знать, что твой ребенок умер, даже так очень страшно, или знать, что твой ребенок жив, но ты никогда, никогда больше его не увидишь?

И она принимается рассказывать мне печальную историю любви в стиле этих чудовищных рассказов, публикуемых в "Космополитен", где сексуальная мораль 1940-х годов смешивается с психопатологией, что позволяет ей мучить меня.

Крошечные, словно паучьей лапкой выведенные буковки, которые я , конечно, не в состоянии здесь изобразить, служат доказательством моего душевного разлада.

вместо того, чтобы говорить: «Какие ужасы я творил с людьми», убийцы могли сказать: «Какие ужасы мне пришлось наблюдать при исполнении моих обязанностей, до чего же тяжкое бремя лежало у меня на плечах!»

-и как я весело, по-отечески командую: "Пора доить коров, Ежи!", "Ванда, накорми цыплят!", "Таудеш! Стефания! Закройте амбар!"