Молчание никогда не бывает полным или вечным… Люди всегда рассказывают именно о том, о чем клянутся молчать, всегда говорят о том, о чем обещали даже не думать, и не всегда под пытками; такова суть людская… Любой секрет – самая известная вещь на свете…

– Вот козел юродивый, отмазался. Душу отвел, но больше у меня на это рука не поднимется.
– Бей ногами.

– Когда я умру, Вальтер, меня похоронят прямо здесь, пред вашим столом. А на могильном камне будет высечено: «In culpa esse »…( «виноват» – с лат.)
– Я сдохну первым, – отозвался Керн ледяным голосом. – И на могиле моей напишут «Qua tu vadis, Gaesse? ».(« Где ты ходишь (где тебя носит), Гессе?» - лат.)

Что бы ни происходило вокруг, неизменно кажется, что беда никогда коснется тебя самого или твоих ближних. Все напасти – словно что-то далекое и мнимое, как дикие племена варваров, о которых слышишь рассказы, но которых никогда не видел и не увидишь. Даже когда это происходит, все равно не можешь поверить...

— Ты параноик, абориген, — впервые за последние полчаса разомкнул губы Ланц, на миг полуобернувшись. — А с тобой и я стану.
— Не самый бесполезный недуг, — буркнул он, озираясь. — Реже прочих приводит к летальному исходу.

Каждый из нас знает,что там,в темноте,существует что-то или кто-то,даже если никогда не видел этого.Дьявол,демоны,чудовища,кто угодно - мы просто знаем,что они там есть,и знание это рождается вместе с нами.

— Что-то никакой торжественности в моменте, — проводив взглядом поскальзывающуюся в лужах фигуру Ланца, вздохнул подопечный, пытаясь грязным пальцем оттереть пятно с безнадежно угвазданного рукава. — Я как-то иначе себе все это видел — десяток арбалетчиков целится в могилу (а ну как встанет), вокруг пара экзорсистов с возвышенными физиономиями, кучка инквизиторов с факелами… Ну, и какой-нибудь придурок роется в земле.

Eins, zwei, выбирай, кто-то в ад, а кто-то в рай…
Drei, fier, Фридрих всех зовет на пир…
Fünf, sechs, sieben, – Тихо под речною зыбью…
acht, neun, zehn, прыжок! слушай дудочку, дружок…

Нельзя запрещать самостоятельное изучение Ветхого Завета; это надо поощрять, это изучение надо сделать непременным. Для всех. Принудительно. К первому Причастию не допускать без сданного экзамена – со всеми прелестями вроде названий, имен и дат. Вот тогда – уж точно никто даже не посмотрит в его сторону по доброй воле…

– За-ме-ча-тельно! – выговорил Бруно со смаком. – Инквизиция арестовывает иудеев; старые добрые времена… Stabilitas – вот что главное в нашей жизни. Дает ощущение уверенности и неизменности основных принципов бытия.

Когда преступник обретает свое имя среди тех, кто ожидает очередного его удара, среди целого города своих возможных жертв, их родни и друзей – он обретает и вторую жизнь, становится частью этого города, историей, легендой, теперь уже навсегда неотъемлемой. И уничтожить то, что претворяется из человека – в сказание, явление, как зной или ветер, будет вдвое, вчетверо сложнее…

Спасти от виселицы может только плаха.

Когда ещё кому-то плохо, собственные мучения уже кажутся вполовину меньше.

Невозможно видеть разные стороны истины. Разные стороны свободной воли. Можно быть по разные стороны от них.

Юность ничего не боится, ни родительского гнева, ни молвы.

В этом мире грязь, мерзость, зло; так? Очень просто — запереться где-нибудь, глаза закрыть и уши зажмурить, пусть те, у кого нет роскоши блюсти свою безгрешность, копаются в этой грязи сами. Это весьма удобно.

– А теперь – скажи: все еще жаль? Или сегодня – он получил по заслугам?
– Он получил по заслугам, – согласился помощник, отвернувшись. – Но мне жаль его.

– Невелика премудрость причинить человеку боль, – отозвался Курт просто. – Премудрость в том, чтобы сделать это правильно;