Цитаты из книги Satantango

— Да ведь Бог не в словах нам является, лопоухий. И ни в чем другом. Он вообще не хочет показываться. Его нет. Все это заблуждение. Потому что я понял: между мной и жуком, между жуком и рекой, между рекой и криком, который над ней разносится, нет ни малейшей разницы. Все вершится бессмысленно, неразумно и подневольно, под властью слепой и непостижимой силы. И вовсе не чувства, всегда нас обманывающие, а наше воображение искушает нас верой в возможность когда-нибудь вырваться из подземелий убожества. Так что спасения нет, лопоухий.

Ей было семь лет, когда отец впервые взял ее с собой в город на большую скотопригонную ярмарку. Там он отпустил Эштике свободно бродить посреди шатров, где она повстречала Корина, который во время последней войны потерял оба глаза и с тех пор зарабатывал скромные деньги, играя на аккордеоне на ярмарках и в трактирах. Это он рассказал ей, что слепота есть «волшебное состояние» и что он, Корин, не то что ничуть не печалится, а просто счастлив и благодарен Господу за «этот вечный мрак» ; ему даже смешно, когда кто-то расписывает ему «яркие краски» этой убогой жизни.

Он уже ощущал себя осененным чужим величием, как рядовой солдат в бою, когда он предчувствует еще только вынашиваемый его генералом приказ и, не дожидаясь, пока его отдадут, бросается выполнять. Снова и снова безмолвные образы во все более жесткой последовательности проносились перед его глазами, словно все, что человек считает важным сберечь, имеет свой независимый и непреодолимый порядок, и пока наша память пытается сообщить легко ускользающему “сейчас” достоверность и возвести на уровень бытия, этот порядок, врастая живыми закономерными нитями в вольную ткань событий, вынуждает нас наводить мосты к своей жизни не как придется, а с судорожной рачительностью хозяина; вот почему при первом воспоминании о случившемся он скорее почувствует ужас, хотя очень скоро станет пестовать эти воспоминания с ревностью собственника, многократно в “последние оставшиеся ему годы” мысленно представляя себе эту картину, вплоть до того, и правда последнего, раза, когда в самый мрачный бессонный час ночи он, в одиночестве дожидаясь рассвета, высунется из своего обращенного к северу маленького окошка.

И вдруг кожа его наливается сверхестественной силой, вырывающийся из пустоты костей тлен стремительно заполняет все закоулки тела, приливая туда, где только что текла, приливая к поверхности кожи, победоносная кровь. Один миг, и розоватой свежести как не бывало, и мышцы одервенели, и тлен уже отражает свет, серебристо переливается на месте красиво очерченного носа, изящных скул и тонких как волосок морщинок, на лице появляются новый нос, и новые морщины, и новые лицевые кости. Тлен сметает с него отпечатки минувшего, дабы запечатлеть на нем единственную печать — ту, с которой годы спустя его примет потусторонний мир.

В половине шестого, закончив и отшлифовав фрагмент о Кранере, они позволили себе минутный перерыв. Размяли затекшие члены, со стоном помассировали горящие от боли плечи и молча, с закрытыми глазами, выкурили по сигарете. “Ну, продолжим, — сказал один из них. — Я читаю, слушай... Единственная фигура, представляющая собой опасность, — начиналась часть, посвященная Футаки. — Но ничего серьезного. Его склонность к бунту сочетается с постоянной готовностью наложить в штаны. Он мог бы многого достичь, но не способен избавиться от своих навязчивых идей. Меня этот человек занимает, и я уверен, что в будущем больше всего я смогу рассчитывать именно на него... и т. д. и т. п.” — “Пиши, — принялся диктовать первый. — Опасен, но может оказаться полезным. По умственным способностям превосходит других.

“Трусливость натуры он компенсирует неумеренным самовосхвалением, манией величия и вопиющей, ни с чем не сравнимой тупостью. Склонен к сентиментальности и идиотскому пафосу, как это часто бывает с людьми онанистического склада ума...” и т. д. и т. п. Теперь уже — после этого — им стало совершенно ясно, что их стремление к компромиссу успехом не увенчается и им нужно быть довольными даже половинчатыми, а порой и совсем недостойными их профессионализма решениями; вот почему после долгого обсуждения они сошлись на следующем варианте: “Труслив. Склонен к прекраснодушию. Сексуально незрел”.

“Похоже, — бледный как мел, заметил один из канцеляристов и, покачав головой, показал измятый черновик своему товарищу, который с поникшим видом сидел за пишущей машинкой, — похоже, что тут у этого полоумного совсем крыша поехала. Ты только взгляни: Если человек, собравшийся прыгнуть в воду, в последний момент все же задумается, стоя на мосту, прыгать ему или нет, то я посоветовал бы ему вспомнить директора школы, и он сразу поймет, что выход только один — прыгать. Не верящие своим глазам, изможденные и отчаявшиеся, уставились они друг на друга. Это что — издевательство над конторой?!

. Они грустно вздохнули, признав, что “обед сейчас был бы непозволительной роскошью”, и, жуя бутерброды и сухое печенье, опять углубились в работу. Но судьба лишила их даже этого скромного удовольствия — еда стала безвкусной, и жевать ее было мучением, поскольку то, что они обнаружили в части, посвященной Шмидту, явилось для них куда большим испытанием, чем все, что было до этого: тут наши канцеляристы столкнулись с такой степенью невнятности, непонятности, неряшливости и то ли намеренной, то ли невольной небрежности, которая — как заметил один из них — “была равносильна пощечине всей их деятельности, мучениям и борьбе”... Ибо что могло означать, например, такое: “помесь варварской бесчувственности с лихорадочно (!) неприглядной опустошенностью в бездне неуправляемого мрака”?! Что это за надругательство над языком, что за сумятица выхваченных наугад образов?! Где здесь хотя бы малейший намек на якобы (!) свойственное человеческому духу стремление к чистоте, ясности и определенности?! И, к их величайшему ужасу, из таких выражений состояла вся часть, относящаяся к Шмидту.

Однако увидев, с какой ужасающей нерадивостью составлен раздел, посвященный Халичу, они были вынуждены осознать, что самое трудное еще впереди: когда они уже думали, что им удалось заглянуть в самые дебри языкового сознания автора донесения, то выяснилось, что их силы конечны, способности ограниченны, а изобретательность снова терпит фиаско. Выражение “проспиртованный сморщенный червь” они просто заменили на “невзрачного престарелого алкоголика”, но, к стыду своему, не имели понятия, как им быть с “вертлявым клоуном”, “мертвой тупостью” и “пыльным мешком стебанутостью”