Вдумчивый взгляд в прошлое, воспоминания о детстве и Смольный институт
С удовольствием прочитала эти мемуары. Нравится мне, что Елизавета Водовозова не просто вспоминает и описывает, что происходило с ней и вокруг нее, но и анализирует, осмысливает это, чтобы дать наиболее полную картину, показывает, как менялись взгляды общества на те или иные вопросы. Благодаря этому книга становится более содержательной, вдумчивой и как бы предлагает вместе поразмышлять над тем, как жили и мыслили люди в то время и как это отражалось на них самих, их близких и тех, кто от них зависел. Сразу предупреждаю, что текста будет много, потому что многое отозвалось и вызвало желание записать это для себя.
В моей версии было только 2 части – про детство Елизаветы и про Смольный институт. Знаю, что есть еще и третья, про 60-е годы, возможно, когда-нибудь я прочитаю ее отдельно, потому что любопытно полностью проследить, как формировалась личность, взгляды и мировоззрение, которые Елизавета демонстрирует, анализируя свое прошлое и подвергая критике уклад того времени. Но пока буду говорить только про эти две части.
Детство Елизаветы пришлось, в основном, на 50-е г.г. XIX века, последние перед отменой крепостного права. Она вспоминает о многом, рисует объемную картину мелкопоместного общества того времени: мировоззрение, быт, занятия, отношение к крепостным. Но наибольшее внимание она уделяет воспитанию детей и вопросам образования, особенно в том, что касается девочек. Этот вопрос, очевидно, волновал ее всю жизнь, тем более, что она, жизнь, свела Елизавету с одним из выдающихся педагогов ее времени – К.Д. Ушинским – который сильно повлиял на ее взгляды и личность в целом. Но это будет потом.
Лиза родилась в многодетной помещичьей семье, где было 16(!) детей (не считая мертворожденных). Поначалу в семье царил достаток, родители искренне любили друг друга, а отец, к тому же, обожал детей и искренне хотел их всестороннего развития, много занимался с ними, стараясь подмечать в них склонности и таланты и нанимая соответствующих учителей.
Но Лизе, одной из младших, не повезло: она почти не застала это счастливое для семьи время. Когда ей было 4 года, большую часть семьи выкосил тиф. Умер обожаемый всеми отец, а из детей остались в живых лишь пятеро. На обезумевшую от горя и усталости мать свалилась еще и необходимость как-то дальше выживать, потому что осталось много долгов, а имение отца к тому времени пришло в полный упадок и почти не приносило дохода… Можно ли винить эту женщину, когда она, после стольких похорон сидя у постели маленькой Лизы, тоже заболевшей тифом, и думая, что та при смерти, в сердцах воскликнула: «Пусть умирает! Мне все равно нечем их кормить»? То был момент отчаяния, но каково ребенку слышать, что собственная мать хочет ее смерти и, значит, не любит? Лиза надолго запомнила эти слова, и они сильно отравили ее отношение к матери… Впрочем, не только они. Мать была не из тех, к кому легко привязаться и полюбить.
Впрочем, автор книги не обвиняет мать во всех смертных грехах и старается быть объективной, насколько возможно. Анализирует и то, какое та получила в свое время воспитание и образование (закрытый институт, мало готовивший к реальной жизни, и деспотичный отец), и какие нравы царили тогда, в том числе в воспитании детей, и то, какой груз несла на себе эта женщина. А тут есть чем восхититься. Получив в наследство от мужа полностью расстроенные дела и не имея ни малейшего опыта в сельском хозяйстве, она упорным каждодневным трудом смогла во всем разобраться, стать опытной хозяйкой, разгрести все, чем долгие годы никто толком не занимался, выплатить долги, начать получать доход... Елизавета особо подчеркивает, что в те годы дворяне считали ниже своего достоинства делать своими руками что бы то ни было, даже мелочь. Даже если тот дворянин живет в нищенской избушке вместе со своим единственным крепостным, даже тогда он палец о палец не ударит, чтобы улучшить свою жизнь, не позволит гордость. Не говоря уж о том, чтобы собственноручно снять с себя сапоги. Мать же Елизаветы придерживалась других взглядов, сама работала не покладая рук, занимаясь хозяйством и от других требовала того же, в том числе от детей.
Подобный подход вызывает уважение, но на детей у нее уже не оставалось ни сил, ни времени. И так-то по натуре не склонная к нежностям, из-за постоянной усталости и озабоченности делами она становилась еще более суровой, раздражительной, невнимательной к нуждам своих детей. Добавить сюда еще и характерный для тех времен принцип «детям давать то, что уже не годится взрослым», физические наказания как норму жизни и практически полную неосведомленность по вопросам здорового физического и умственного развития – и картина для наших современников получится, мягко говоря, грустная.
----Главное педагогическое правило, которым руководились как в семьях высших классов общества, так и в низших дворянских, состояло в том, что на все лучшее в доме — на удобную комнату, на более спокойное место в экипаже, на более вкусный кусок — могли претендовать лишь сильнейшие, то есть родители и старшие. Дети были такими же бесправными существами, как и крепостные. Отношения родителей к детям были определены довольно точно: они подходили к ручке родителей поутру, когда те здоровались с ними, благодарили их за обед и ужин и прощались с ними перед сном. Задача каждой гувернантки прежде всего заключалась в таком присмотре за детьми, чтобы те как можно менее докучали родителям.
----...в то время среди помещиков совершенно отсутствовали какие бы то ни было понятия о гигиене и физическом уходе за детьми. Форточек, даже в зажиточных помещичьих домах, не существовало, и спертый воздух комнат зимой очищался только топкой печей. Детям приходилось дышать испорченным воздухом большую часть года, так как в то время никто не имел понятия о том, что ежедневное гулянье на чистом воздухе — необходимое условие правильного их физического развития. Под спальни детей даже богатые помещики назначали наиболее темные и невзрачные комнаты, в которых уже ничего нельзя было устроить для взрослых членов семьи.
----Предрассудки и суеверия шли рука об руку с недостатком чистоплотности. Во многих семьях, где были барышни-невесты, существовало поверье, что черные тараканы предвещают счастье и быстрое замужество, а потому очень многие помещицы нарочно разводили их: за нижний плинтус внутренней обшивки стены они клали куски сахара и черного хлеба. И в таких семьях черные тараканы по ночам, как камешки, падали со стен и балок на спящих детей.
Однако мы не совсем лишены были сладкого. Из меда и патоки у нас заготовляли на зиму варенье из местных ягод, делали маринады и сиропы, приготовляли немного и сахарного варенья, но часть заготовок, особенно из патоки, обыкновенно портилась. Каждый горшок испорченного варенья или маринада няня показывала матушке, которая, отведав принесенное ей, говорила что-нибудь в таком роде: "Какое несчастие! Действительно, никуда не годится! Что же, давай детям!" При этом она позволяла давать нам испорченный маринад или варенье ежедневно, но не более как по маленькому блюдечку, однако не потому, что при большем количестве мы могли заболеть, а чтобы растянуть наше удовольствие на более продолжительный срок.
Не раз и не два во время чтения случалось мне вспомнить Салтыкова-Щедрина с его «Пошехонской стариной», очень уж многие моменты перекликаются в том, что описывал он, с тем, что вспоминала Елизавета Водовозова. Да и время то же самое.
К тому же, стоит вспомнить распространенное в то время мнение, что детей необходимо держать в строгости и что они должны беспрекословно повиноваться воле родителей, какова бы та ни была. Мать Елизаветы тоже это мнение весьма поддерживала и не однажды перегибала палку, даже по меркам тех суровых времен. Но, что характерно, наиболее от этого самого родительского произвола пострадали дочери… Сыновья, очевидно, были более любимы и им прощалось многое. Старшую же дочь Анюту вынудили выйти замуж за странного молодого человека, сына соседей, только потому… что мать посчитала, будто он может стать хорошим учителем для младшей дочери (то есть Лизы), а заодно и ей, матери, по хозяйству помочь. Учить самой не было ни времени, ни терпения, гувернантку нанимать – дорого, а средняя Саша, успевшая получить хорошее образование, сама должна была ехать на заработки и не имела возможности заняться с сестрой. И вот Анюта стала разменной монетой в этих великолепных планах и, хотя она на коленях умоляла мать не заставлять ее, говорила, что боится «жениха», никто этим мольбам не внял… А ведь боялась не зря: новоявленный муж оказался сумасшедшим, избивал и изводил жену, бил и ее маленькую сестру, если мог поймать. И ради чего все это?.. («Расчеты» матери не оправдались, и практической пользы от него не было, неожиданно, не правда ли).
А история с Сашей, самой любимой, умной и талантливой Лизиной сестрой? Помещик, которому брат Саши и Лизы проиграл в карты огромную сумму, предложил «взамен» отправить к нему Сашу гувернанткой его детей. У помещика репутация отъявленного сластолюбца, у которого ни одна гувернантка не задерживается. Саша это знает и ехать ни за что не хочет. Что же делает мать? Она говорит: ну что же поделать, раз твой брат такой шалопай, придется поехать, надо же долг возвращать. Ну то есть прекрасно, послать дочь практически в руки к насильнику, и только потому, что любимый сыночек попался в ловушку опытного игрока. Но сыночек-то уехал и только его и видели, а дочь должна «отрабатывать». Фу, блин. К счастью, Саша оказалась не робкого десятка и, как только помещик начал позволять себе лишнее, тут же вернулась домой и наотрез отказалась продолжать работать у него. Жаль, у Анюты не было такого же характера, когда ее отдавали замуж… Но все-таки и Сашина жизнь без остатка принадлежала матери, и заработками уже взрослой дочери та распоряжалась, как хотела. Конечно, теоретически Саша могла бы наплевать на это и жить своей жизнью, но, видимо, считала себя не вправе на это…
Здесь кстати будет упомянуть об оригинальном отношении моей матери к деньгам, получаемым моею сестрою за свой труд. Оно было совершенно таким же, как и у крестьян, когда те отправляют сына на заработки. Сестра Саша впоследствии много зарабатывала, конечно сравнительно с тем, что тогда вообще получали у нас женщины, но как свое первое вознаграждение, так и до конца своей жизни она все до последней копейки отдавала матери. Когда ей нужна была новая обувь, шляпа, платье или что другое, матушка требовала, чтобы Саша показала ей то, что она желает обновить. Иногда она находила, что башмаки ее дочери могут выдержать вторую починку, а платье еще не так истрепалось, чтобы его заменять другим, — и отказывала удовлетворить ее просьбу. Когда Саше приходилось письменно просить матушку разрешить ей удержать для себя несколько рублей из своего заработка, это делалось с подробным и точным обозначением того, на что именно и сколько ей было нужно денег. В ответ на такую просьбу матушка обыкновенно посылала ей свой собственный список, в котором точно определяла, во что должно обойтись то или другое: вместо предполагаемой сестрой материи на ее новое платье по 60 коп. за аршин, она должна была по приказанию матери купить ее по 40 коп.; "что же касается ботинок, — стояло в одном из писем матушки к сестре, найденных мною в ее бумагах, — то и козловые башмаки в 1 руб. 50 коп. могут еще считаться щегольством для такой бедной девушки, как ты, а уж эти фокусы, чтобы покупать нонешние ботинки в 3 рубля, так ты это выкинь из головы. И с чего это у тебя вдруг такое фанфаронство? При твоем уме и благоразумии это просто даже непростительно!"
После подобного детства Лиза, надо думать, была не так уж шокирована реалиями Смольного института благородных девиц, куда ей посчастливилось попасть «на казенный счет». Счастье, конечно, весьма сомнительное, учитывая суровые условия, в которых держали воспитанниц (голод, холод, «муштра» сродни армейской, безнаказанная жестокость со стороны классных дам) и полную оторванность от реальной жизни (так как девушки несколько лет проводили в этом закрытом учреждении, больше напоминающем тюрьму, не покидали его ни на день, виделись с родственниками под присмотром классной дамы, и даже из Летнего сада, куда их вывозили погулять аж целый один раз в год, на это время удаляли всех прочих посетителей).
Кроме раннего вставания и холода, воспитанниц удручал и голод, от которого они вечно страдали. Трудно представить, до чего малопитательна была наша пища. В завтрак нам давали маленький, тоненький ломтик черного хлеба, чуть-чуть смазанный маслом и посыпанный зеленым сыром, — этот крошечный бутерброд составлял первое кушанье. Иногда вместо зеленого сыра на хлебе лежал тонкий, как почтовый листик, кусок мяса, а на второе мы получали крошечную порцию молочной каши или макарон. Вот и весь завтрак. В обед — суп без говядины, на второе — небольшой кусочек поджаренной из супа говядины, на третье — драчена или пирожок с скромным вареньем из брусники, черники или клюквы. Эта пища, хотя и довольно редко дурного качества, была чрезвычайно малопитательна, потому что порции были до невероятности миниатюрны. Утром и вечером полагалась одна кружка чаю и половина французской булки. И в других институтах того времени, сколько мне приходилось слышать, тоже плохо кормили, но, по крайней мере, давали вволю черного хлеба, а у нас и этого не было: понятно, что воспитанницы жестоко страдали от голода. Посты же окончательно изводили нас: миниатюрные порции, получаемые нами тогда, были еще менее питательны.
Елизавета описывает, как постепенно под воздействием атмосферы института девушки менялись, как из них выламывалась индивидуальность и жизнерадостность, как они постепенно отчуждались от своих родных и начинали жить только мелкими заботами своего закрытого мирка, как портился характер и изменялась сама психика. В пример автор приводит письмо, которое она писала своей матери, и можно отчетливо увидеть, что с юной особой делало подобное «воспитание». Неудивительно, что семья потом не могла узнать свою дочь и сестру. Некоторые, кто вырос в любящей семье, не мог вынести этой обстановки и не выдерживал… Самым желанным местом в Смольном был лазарет: там, по крайней мере, можно было поспать под теплым одеялом и получить еду получше. Да и врачи искренне сочувствовали воспитанницам и старались им помочь, в том числе доводя до сведения администрации, что многие недомогания – от банального истощения. Но что они могли поделать…
Да и даваемое там «образование» нельзя считать таковым даже с натяжкой. Автор дает подробные описания того, как у них проводились уроки, чему и как их учили. И понятно, что даже способная девушка, искренне желающая чему-то научиться, вряд ли многое могла почерпнуть при такой системе и полном непрофессионализме учителей. В основном, что было заложено дома, до поступления в институт, то и оставалось. Словом, выходили оттуда, как правило, абсолютно пустоголовые, отученные думать и рассуждать, с вывернутыми наизнанку эмоциями, не готовые к обычной жизни девушки, часто с подорванным здоровьем, зато вымуштрованные сидеть прямо и идеально делать реверанс. И ведь это считалось самым лучшим и престижным учебным заведением для девушек.
Лучом света в этом темном царстве и счастливой возможностью избежать подобной судьбы стало для Елизаветы знакомство с К.Д. Ушинским, выдающимся педагогом и просто неравнодушным человеком, который как раз в то время был назначен инспектором Смольного. Он пробыл там совсем недолго: инертная система, которую он всколыхнул своими реформами, выжила его оттуда, выпив большое количество крови. Но даже за этот короткий срок он сумел сделать многое, а главное – дал «жертвам» той системы воспитания возможность увидеть и почувствовать, каким может и должно быть образование: со знающими и умными преподавателями, с хорошими учебниками и вообще книгами (да, в Смольном воспитанницам вообще не давали книг), с возможностью обсуждать с учителями непонятные вопросы (да, раньше это было запрещено). Очевидно, это был человек большой харизмы, умеющий вдохновенно убеждать и доказывать делом свои слова, и неудивительно, что Елизавета, как и ее подруги, загорелись учебой и желанием нести образование в народные массы. Такая вот судьбоносная встреча. А Елизавета еще и встретила среди преподавателей, нанятых Ушинским, своего будущего мужа и единомышленника, и в итоге прожила интересную и наполненную смыслом жизнь. А что бы с ней было в ином случае? Удивительно, как один человек может изменить чью-то судьбу…
Повторюсь, мемуары прочитала с большим интересом. Они располагают к вдумчивому чтению, к размышлениям в процессе. И, конечно, позволяют лучше представить себе то время и тех людей: как жили, как думали, с чем сталкивались и что мечтали изменить. И в том числе благодаря таким людям, как Ушинский и его последователи, тому, что они имели смелость сказать «так не должно быть» и положили жизнь на то, чтобы что-то исправить, теперь многое иначе.
74 понравилось
