Прежде чем я упаду

— Помешалась. Свихнулась. Ополоумела. Повредилась в рассудке. С каких это пор ты делаешь Анне Картулло подарки?
— Можно подумать, я подарила ей браслетик дружбы.
— С каких это пор ты разговариваешь с Анной Картулло?
Очевидно, так легко она не сдастся. Я вздыхаю.
— Впервые я говорила с ней два дня назад, ясно?
У Линдси такой вид, будто мир рассыпается на части. Знакомое чувство.
— На самом деле она очень милая, — продолжаю я. — В смысле, она бы понравилась тебе, если…
Тут Линдси пронзительно визжит и зажимает уши ладонями, словно мои слова — настоящая пытка. Она продолжает визжать, пока я обреченно смотрю на часы в ожидании конца представления.
Наконец она успокаивается, визг переходит в клокотание в горле. Линдси косится на меня. Я невольно хихикаю. Она выглядит настоящей чудачкой.
— Закончила? — уточняю я.
Она осторожно, в качестве эксперимента, убирает от уха одну руку и спрашивает:
— Ты вернулась?
— Кто вернулась?
— Саманта Эмили Кингстон. Моя лучшая подруга. Моя гетеросексуальная спутница жизни, — Линдси наклоняется и барабанит мне по лбу костяшками пальцев. — А не эта полоумная лоботомизированная бросательница парней и любительница Анны Картулло, которая лишь притворяется Самантой.

Мы выпускницы, на дворе второй семестр, а значит, никто и не ждет, что мы появимся в классе. К тому же я ненавижу свою учительницу английского, миссис Харбор. Она вечно уводит в какие-то дебри. Иногда я отвлекаюсь всего на пару минут, и вот она уже вещает о нижнем белье в восемнадцатом веке, или тирании в Африке, или красоте рассвета над Большим каньоном. Наверное, ей и шестидесяти нет, но я совершенно уверена, что она уже начала слетать с катушек. С моей бабушкой было так же: мысли крутились, вертелись и сталкивались друг с другом, следствия опережали причины, точка А менялась местами с точкой Б. Когда бабушка была жива, мы навещали ее, и хотя мне было всего шесть лет, я помню, как надеялась умереть молодой.