Если я напишу, что прочитал эту книгу, скорее всего это будет неправдой. Прочитать ее можно только в буквальном смысле. Но понять, оценить ее глубину, удивительный слог стихов Абдуллаева, его образы, точные, завораживающие своей медленностью гипнотические описания, с одного раза невозможно.
Стена, чуть позже твой кушанский облик: за нею. В стакане чай, и полдень высек, как тавро, уют в жужжащей комнате. С барьера полыхает пустошь. Пусть без пользы назревает четкость в предметах, будто горний улов. Так верх вынашивает давку низовую, крепнет майя в разбеленном безмолвии. Ты улыбаешься, и вновь немыслимо другое. Ответ был близок. Мы не видим в безлюдном освещеньи. Ибо умолкло, не умаляясь. Нет, не знаю. Ибо с пьемонтских холмов повеет сыростью – любимый роман. Ты посмотрел в окно, как если б шагнул вперед: брезент, бумажная равнина, кот – как воздух, не умеют исчезать, протяжно плавясь в солнечной ацедии. Мы обернулись, новый день. Газета шелестит среди окрестных мумий.
Абдуллаев кладет своего читателя на лопатки, на среднеазиатский ковер и вводит в состояние транса. Перед взором одурманенного чтеца, обрамленные лучами ослепительного солнца, в душном и знойном двойном полдне проплывают образы, один за одним - это хроника без звука работающего кинопроектора.
Все живое, если приходит сюда, то лишь ненадолго – добавит тень к другим теням и тотчас унесет ее. Сегодня такой тяжелый ветер, что передвинул слякоть от пустыря к мосту гнилому. Гранит безмолвен. И собака похожа на безмолвие. Она увернулась от невинной пошлости воя, и нервный толчок под шерстью и в лапах – это слепок с прерывистого лая. Перепончатый взгляд собаки вот-вот разорвется от погони за мутно-зеленой птицей – уклончивый плюмаж в осеннем воздухе.
Поэт и прозаик Шамшад Абдуллаев живет в Фергане, но владеет русским языком просто филигранно. Без всяких преувеличений - это крупнейший русскоязычный поэт современности.
Вот, сказал он, Арно, чума зеркал, иная – река самоубийц. Чуть грезишь. Воздух и мы там, вязнущие в улье углов глинобитных. Улиц глубь сечет летний свет. Столько скрытых слагаемых и полуденный спазм – будто в оконную опухоль вихрятся нумидийские стрелы. Сейчас удушье делится на каменистый хлам за дверью, кошачий взгляд, мозолистые стены и флорентийский фильм весь в пятнах гелиофобии. Через комнату луч меряет желчный ворс под ногами и донимает капризной чертой сжатые губы или сеет в них легкий бред: Italiam, Italiam, и тает гипноз. Никнет южный морок в наши подглазья, в кору спекшейся лавы; мы здесь. Мужчины и ландшафт вдали расходятся, как пепел.
8 понравилось
