Подвиг Эрмитажа

Совершенно случайно наткнулась на радиопередачу по этой книге, прослушала, потом нашла в инете текст книги - прочитала залпом. Никогда не читала таких книг вроде бы. Да в общем-то особо никогда и не задумывалась о закулисной жизни музеев - так, мельком только подумаю, что там да как там... А тут!... А тут просто под впечатлением нахожусь уже несколько дней!!!! Совершенно неожиданная для меня тема - спасение Эрмитажа в годы Великой Отечественной, в частности - в годы блокады. Первая мысль: Боже!!!! сколько всего я еще не знаю!!! Вторая: Боже!!! На что же бывает способен человек! Я сейчас про его героизм, самоотверженность, а также про преданность своему делу. Может, и фанатичную - но достойную уважения и преклонения! Таких людей в книге - множество. Каждого теперь хочется знать поименно.

Так, несколько цитат... Чтоб немножко представить картину... (Простите все, кто не любит цитаты в неположенном месте)

Очень холодно и очень хочется есть. Двести пятьдесят граммов суррогатного хлеба по рабочей карточке, сто двадцать пять — по карточке служащего. Лукуллово пиршество — студень из столярного клея. Накануне войны Эрмитаж готовили к ремонту, и на его склад завезли столярный клей и олифу. Полкило клея и литр натуральной олифы, выписанные главным архитектором, порой спасали жизнь истощенным людям в Эрмитаже. Из столярного клея варили студень, на олифе жарили блокадные пирожки из где-то раздобытых очистков мерзлых картофелин.

«Был в городе, в Эрмитаже, — записывает 8 января в дневник В.В. Калинин. — Грустно там сейчас. Все очень исхудали, лица бледные, под глазами мешки. Сидят на своих рабочих местах — в холоде, при слабом свечном освещении. В бомбоубежище умерли экскурсоводы Рейхардты — Сергей Александрович и его жена Ксения Петровна. Сергей Александрович скончался 6 января среди своих любимых книг, попросив перед смертью, чтобы ему дали какую-то редкую книгу, которую он стал нежно гладить рукой. Ксения Петровна умерла сегодня.

«Мне нужно было принести из бомбоубежища книги, взятые жившими там сотрудниками Эрмитажа. Боря говорит мне: — Не ходи, мама, не расстраивайся. Там покойники. — А я пошла. Спустилась вниз. Под сводами бомбоубежища полумрак, сырость, запах тления... Иду и вижу, повсюду лежат люди — кто в гробу, кто прямо па полу, зашитый в простыню. Я не смогла взять книги, за которыми пришла. Казалось, все они пропитаны смертью, тленом, — так и ушла. Стало мне страшно в этих коридорах, будто души умерших витали здесь».

Гранитные атланты держали на своих могучих плечах карниз эрмитажного портика, тяжелый карниз, пересеченный глубокой трещиной, зияющей каменной раной. Люди, охранявшие Эрмитаж, не были атлантами. Они были дистрофиками. Но своими худыми, просвечивающими руками они поддерживали весь Эрмитаж. Ни на день не прекращали они ожесточенного сражения с коварной сыростью, несущей гибель музейным вещам и музейным зданиям. Отразив весеннее наступление талых вод, они готовились противостоять хлестким атакам осенних ливней и яростным штурмам зимних вьюг.

Эта книга о том, какими невероятными усилиями удалось сохранить наследие Эрмитажа, музейными работниками был проделан просто колоссальный, титанический труд!

Эвакуация сокровищ музея началась с первых же дней войны. На тот момент десятки сотрудников ещё не вернулись из научных командировок, всех трудоспособных сразу мобилизовали, и Эрмитаж мог похвалиться чем угодно, только не физической мощью коллектива, большинство которого составляли люди преклонного возраста – ученые, пожилые женщины, эрмитажные старушки. Как оказалось, были заблаговременно продуманы меры на случай войны, и проведены работы по заготовке материала для наилучшего сбережения музейных вещей, если им придется на какой-то срок покинуть Ленинград. Шесть суток – и ни часу больше! – было дано на то, чтобы упаковать и подготовить для отправки эшелоном главных ценностей музея. Не было времени на еду и сон, не хватало рабочих рук, были тысячи хрупких, нежных, осыпающихся предметов, некоторые ящики весили тонны, необходимо было сохранить идеальный порядок зафиксированный в описях… При всем этом люди сохраняли спокойствие, выдержку и достоинство, их безмерная любовь к своей профессии и подлинная душевная сила, помогли сберечь для народа бесценные сокровища! Первый эшелон вывез только треть экспонатов, в Эрмитаже еще оставались миллионы редчайших вещей. Все сведения были строго засекречены, железнодорожники, которые вели состав не знали, что везут в вагонах. И сопровождающие до последнего момента не были информированы о том, куда прибудет состав.

В книге приведены точные цифры – тонны упаковочного материала, миллионы предметов, количество ежедневно пройденных километров по залам, кол-во сброшенных фугасных и зажигательных бомб, км вырытых окопов, тысячи перенесенных мешков с песком, сотни пожаров, нормы выдачи хлебного пайка и страшные числа погибших от дистрофии, голода и холода. Из книги узнаем сколько эшелонов и куда успели отправить из блокадного Ленинграда. Как и где хранились вывезенные ценности, и с какими трудностями пришлось столкнуться сопровождающим. Как поступили с оставшимися шедеврами. Много теплых слов автор сказал о коллективе. Директором Эрмитажа на начало войны был академик И.А.Орбели, который и руководил всеми работами по эвакуации. Упоминается много фамилий ученых, научных работников, рядовых сотрудников, художников, реставраторов, людей, которые старались помочь чем могли.

«Люди, охранявшие Эрмитаж, не были атлантами. Они были дистрофиками. Но своими худыми, просвечивающими руками они поддерживали весь Эрмитаж.»

Они приводили в порядок коллекции, не прерывали научную работу и просветительную деятельность, писали книги и диссертации, оборудовали бомбоубежища, ездили рыть окопы, были на постах во время воздушных тревог, много времени проводили на крышах при обстрелах, боролись с сыростью, талыми водами и ливнями, сохраняли железный порядок инвентаря - ежедневно защищали бесценный исторический памятник. А сколько интересного, мимоходом, было сказано автором о том или ином экспонате, о многом захотелось узнать подробнее, о людях и сокровищах великого музея.

О блокаде написано бесчисленное множество книг. Обычно говорят о подвиге Ленинграда, о мужестве жителей, об отчаянной борьбе. Я впервые читала книгу, где показан подвиг отдельной, казалось бы не самой многочисленной и, в рамках войны, не самой важной организации. Всего лишь какой-то музей. Пусть и самый большой в городе. Где тут место для особого подвига? Вот кто задается этим вопросом, советую прочесть эту книгу. Я бы потрясена тем, что подвиги, оказываются, совершаются самыми обычными людьми. И для этого даже не обязательно находиться в окруженном городе. Для этого достаточно быть сотрудником одного из величайших музеев мира. Пара цитат: Очень холодно и очень хочется есть. Двести пятьдесят граммов суррогатного хлеба по рабочей карточке, сто двадцать пять — по карточке служащего. Лукуллово пиршество — студень из столярного клея. Накануне войны Эрмитаж готовили к ремонту, и на его склад завезли столярный клей и олифу. Полкило клея и литр натуральной олифы, выписанные главным архитектором, порой спасали жизнь истощенным людям в Эрмитаже. Из столярного клея варили студень, на олифе жарили блокадные пирожки из где-то раздобытых очистков мерзлых картофелин. Гранитные атланты держали на своих могучих плечах карниз эрмитажного портика, тяжелый карниз, пересеченный глубокой трещиной, зияющей каменной раной. Люди, охранявшие Эрмитаж, не были атлантами. Они были дистрофиками. Но своими худыми, просвечивающими руками они поддерживали весь Эрмитаж. Ни на день не прекращали они ожесточенного сражения с коварной сыростью, несущей гибель музейным вещам и музейным зданиям. Отразив весеннее наступление талых вод, они готовились противостоять хлестким атакам осенних ливней и яростным штурмам зимних вьюг. На самом деле, во многом шедевры Эрмитажа по-прежнему с нами благодаря невероятно умелому руководству и чутью - настоящему чутью разведчика - директора Орбели. Каким чудом подозревал он, что необходимо в скорейшем порядке заказывать упаковочные материалы? Откуда взялись эти ящики, большие, малые, средние, эти сотни ящиков всех размеров, всех габаритов — и высокие, и плоские, и короткие, и длинные, — с уже нанесенными на их дощатые стенки черными шторами и цифрами таинственных шифров? Откуда и как, по мановению какого волшебного жезла возникли вдруг будто из-под земли эти слоноподобные рулоны упаковочной бумаги — и плотной, оберточной, и папиросной, и вощеной? Кипы прессованной стружки, тонны ваты, мешки с дефицитной пробковой крошкой, километровые полотнища клеенки, — откуда они появились, откуда они взялись? Сохранение музейных вещей — одна из главных, если не самая главная заповедь музейного работника. Своим особым «шестым» чувством обладают люди всех профессий: есть оно, свое, неповторимое, у хирурга и у литейщика, у авиатора и у землепашца, а у работников музея с годами вырабатывается то специфическое «хранительское чувство», которое даже тогда, когда они не вглядываются в показания термометров и психрометров, постоянно владеет всем их существом. Еще в те годы, когда гусеницы гитлеровских танков впервые заскрежетали на дорогах Европы и не за одними лишь Пиренеями народы научились распознавать гул фашистских самолетов, в Эрмитаже детально продумывались все необходимые меры на тот случай, если зажженный Гитлером пожар второй мировой войны займется у наших границ. Кубометры и тонны упаковочных материалов стали заполнять вместительные музейные склады. Какие детекторы способны определить, где кончаются напрасные опасения и где начинается оправданная предосторожность? После пакта о ненападении, заключенного с Германией, ничто, казалось, не должно было внушать опасений. — «Паникёры!» — подчас иронизировал кое-кто, у кого Эрмитаж вновь и вновь испрашивал дополнительные фонды на доски, клеенку, фанеру, но горы порожних ящиков продолжали расти и расти. Уже не раз главные хранители отделов и несколько доверенных лиц в вечерней тиши пустых музейных залов проводили пробные упаковки. Дорожное снаряжение эрмитажных вещей годами хранилось в опечатанных складах музея подобно тому, как хранятся в армейских цейхгаузах шинели и полушубки, сапоги и валенки — неприкосновенный запас. Невероятные усилия были затрачены не только, чтобы спасти главные шедевры. Ведь многие сотни и тысячи экземпляров осталось в музейных подвалах, и далеко не все из них могли пережить сырость и тем более бомбежки. Я читала эту книгу почти как детектив - получится или нет? Смогут или нет? На какой-то миг забываешь, что вот он, Эрмитаж - рукой подать - стоит себе, и все шедевры тоже там, целые и невредимые. Кажется, что судьба огромного сокровища болтается на тоненькой ниточке, покоится на руках поврежденных атлантов. Сдюжат или нет? Каждому, кто хочет узнать, что такое блокада изнутри. В этой книге почти нет семейных трагедий и деталей быта. Но это книга о подвиге группы людей, которые действовали как единое целое. Не просто во имя искусства - во имя самой жизни.