Цитаты из книги Between the Assassinations

Мимо пролетали, раскачиваясь, кокосовые пальмы. Джаямма, сидя рядом с женщиной, возвращавшейся из священного города Бенареса, ехала на автобусе в Деревню Соляного Рынка. Внимательно слушать рассказы святой женщины об увиденных ею великих храмах у Джаяммы не получалось… мысли ее вертелись вокруг того, что она прятала под сари, на животе… вокруг синего мячика с маленькой дырочкой… мячика, который она украла… Ей все еще не верилось, что она, Джаямма, дочь достойных браминов Деревни Соляного Рынка, совершила такой поступок!
В конце концов святая женщина задремала. И, слушая ее храп, Джаямма исполнилась страха за свою душу. Что сотворят с ней боги, гадала она, пока автобус, громыхая, катил по проселку, кем она станет в следующей жизни? Тараканом, чешуйницей, которая будет жить в старой книге, земляным червем, личинкой в куче коровьего кала, а то и чем-то похуже?
А затем ее посетила странная мысль: может, если она достаточно нагрешит в этой жизни, в следующую ее пошлют христианкой?..
При этой мысли голова у нее легонько закружилась от радости, и Джаямма почти мгновенно уснула.

— Брат… тот синий мяч на дворе, проколотый, ведь он же тебе не нужен, правда?
— Какой еще мяч?
— Можно я возьму его для моего маленького Бриджу? Он так любит играть в крикет, а денег на покупку мяча иногда не хватает…
— Нет.
Мальчик не смотрел на нее. Жал на кнопки игры.
Бип!
Бип!
Бип!
Бип!
— Брат… вы купили девушке низкой касты золотое ожерелье… неужели вы не можете дать мне всего лишь синий мяч для Бриджика?
Бип!
Бип!
Бип!
Бип!
Джаямма с ужасом подумала о том, сколько еды она скормила этому толстому отродью, о том, как в жаркой маленькой кухоньке пот с ее лба капал в чечевичную похлебку, пока этот мальчик не стал таким, какой он теперь, – пухлым, округлым, точно животное, откормленное на заднем дворе христианского дома. И ей вдруг представилось, как она гонится с секачом в руке за этим жирным мальчишкой, как хватает за волосы и заносит секач над его исторгающей визг головой. Хрясь! Она опускает секач – язык мальчишки высовывается наружу, рожа раздувается, а сам он…
Старуха задрожала.
— Ты лишившееся матери дитя, ты брамин. Я не хочу дурно думать о тебе… прощай, брат…
Она вышла с чемоданом во двор, в последний раз взглянула на мяч. И пошла, сутулясь, к калитке. В глазах ее стояли слезы правой обиды. Солнце посмеивалось над ней из-за деревьев.
И именно в этот миг из христианского дома вышла Рози. Остановилась, взглянула на чемодан в руке Джаяммы. И заговорила с ней. Сначала Джаямма не могла понять ни слова, но затем в голове ее отчетливо и громко прозвучало христианское послание:
«Да забери ты этот мяч, дурында браминская!»

В воскресенье она уложила вещи, какими пользовалась весь последний год, в тот же чемодан, с которым приехала к Адвокату. Единственным, что опечалило ее, было прощание с младенцем Кришной.
На этот раз Адвокат подвозить Джаямму не собирался, ей предстояло идти на автобусную станцию пешком. Автобус отходил в четыре, а пока что она прогуливалась по двору, среди свисающего с веревки белья. И думала о Шаиле. Девочка бегала здесь, простоволосая, точно какая-нибудь беззаботная соплячка, а теперь стала замужней женщиной, хозяйкой дома. Все в этой жизни меняются, движутся куда-то, думала Джаямма, только она остается кем была: девственницей. Она обернулась, чтобы взглянуть на дом, и безрадостно подумала: «Сегодня я в последний раз смотрю на дом, в котором провела больше года моей жизни». Джаямма помнила все дома, в которые ее посылали за последние сорок лет, чтобы она ухаживала за чужими детьми. От времени, проведенного в этих домах, у нее не осталось ничего; она так и была незамужней, бездетной, безденежной. Подобно стакану, из которого выпили чистую воду, жизнь ее не сохранила следов прошедшего – разве что тело состарилось, глаза ослабли, да в коленях поселилась ноющая боль. Пока я не умру, ничто для меня не изменится, думала старая Джаямма.

Однажды утром Картик бросил в ее рисовое сито письмо:
— Тебе!
Стряхнув рисинки, Джаямма дрожащими пальцами надорвала конверт. Только один человек на свете и писал ей письма – ее невестка, жившая в Деревне Соляного Рынка. Расправив письмо на полу, Джаямма принялась складывать из букв одно слово за другим.
«Адвокат дал нам знать, что собирается переехать в Бангалор. Ты, разумеется, вернешься к нам. Но не думай, что это надолго, мы уже подыскиваем дом, в который тебя можно будет послать».
Джаямма медленно сложила письмо, спрятала его под сари, на животе. Чувствовала она себя так, точно ее ударили по лицу: Адвокат даже не потрудился сообщить ей эту новость. «Ладно, пусть так, – кто я для него? Служанка, каких много».

На обратном пути он свернул с дороги и поехал к деревьям, на которые показывал строитель. Приблизившись к ним, слез с велосипеда и, обойдя их кругом, увидел среди деревьев высокую скалу, забрался на нее и окинул взглядом окрестности. Он был голоден, потому что ничего в этот день не ел, однако чувствовал себя хорошо. Да, он мог бы жить здесь. Было бы только немного еды, что еще ему нужно? И ноющие мышцы его отдохнули бы. Он прилег, опустил голову на камень, взглянул в небо.
И внезапно вспомнил о своей матери. А следом – о волнении, которое испытал, когда в семнадцать лет приехал из деревни в Киттур. В тот первый день двоюродная сестра провела его по городу, показала достопримечательности. Кожа у нее была белая, и это увеличивало очарование города. Больше он ее ни разу не видел. Вспомнил Ченнайя и о том, что за этим последовало, – о страшном сужении жизни, которая с каждым проведенным им в городе днем становилась все скуднее и мельче. И сейчас он понял: первый день в городе обречен на то, чтобы остаться самым лучшим, – вступая в город, человек в тот же миг обращается в изгнанника из рая.

Он лежал в своей тележке, проснувшись. И был уверен, что и во сне к нему прицепился какой-то богач, потому что проснулся он разъяренным и потным. А потом услышал шум, издававшийся людьми, которые совокуплялись где-то неподалеку. Оглядевшись по сторонам, Ченнайя увидел, что один из возчиков отжаривает проститутку. Совсем рядом с ним. И подумал: а почему не я? Почему не я? Он же знал, что у этого малого денег не было, значит, она дала просто так, из снисхождения. А почему ему, Ченнайе, не дала?
Каждый вздох, каждый стон этой парочки был для него как удар палкой, и в конце концов Ченнайя не выдержал.
Он выбрался из тележки, прошелся по проулку, отыскал на земле кучу коровьего навоза, набрал его в горсть. И запустил им в любовников. Они закричали, а Ченнайя подскочил к ним и налепил дерьмо на физиономию женщины. А после всунул липкие от навоза пальцы ей в рот и держал их там, хоть она и кусалась; и чем крепче она кусалась, тем большее наслаждение он испытывал, пальцы Ченнайи оставались у нее во рту, пока не сбежались другие возчики и не оттащили его.