Цитаты из книги Between the Assassinations

Аббаси откупорил бутылку – «Джонни Уокер, красный ярлык», второе по качеству виски, известное Богу и человеку, – налил на два пальца в пару стаканов, украшенных гравированной эмблемой «Эйр Индия Махараджа». Затем открыл старый холодильник, достал ведерко со льдом и пальцами положил в стаканы по три кубика льда, добавил холодной воды, помешал все чайной ложкой. А затем нагнулся, чтобы плюнуть в один из стаканов.
О нет, слишком просто, Аббаси. Слишком просто.
Он сглотнул слюну. Расстегнул молнию на хлопковых брюках, позволил им соскользнуть вниз. Прижал указательный палец правой руки к среднему, погрузил их в свое анальное отверстие, вынул, окунул в один из стаканов и еще раз помешал.
После чего подтянул и застегнул брюки. Посмотрел, сведя брови, на немного изменившее цвет виски. Осталась самая сложная часть процедуры – необходимо устроить так, чтобы правильный стакан достался правильному человеку.
Он взял поднос со стаканами и вышел из буфетной.
Служащий Управления штата по электроснабжению сидел, улыбаясь, у письменного стола Аббаси. Это был человек очень толстый и смуглый, одетый в голубой костюм «сафари», из нагрудного кармана его рубашки торчала стальная шариковая ручка. Аббаси аккуратно опустил поднос на стол перед ним.
— Прошу, – с преувеличенным радушием произнес Аббаси.
Чиновник взял тот стакан, что оказался ближе к нему, пригубил виски, облизнулся. Затем медленными глотками выпил все до дна и вернул стакан на поднос.
— Настоящий мужской напиток.
Аббаси иронически улыбнулся.

Джаямма перебежала кухню, нырнула в маленькую темную молельню и заперлась в ней.
— Кришна… Мой Господь Кришна…
Молельня служила также кладовкой для
риса и личным жилищем Джаяммы. При размере семь на семь футов в этой комнатушке оставалось между алтарем и мешками с рисом как раз столько места, чтобы Джаямма могла ночами свертываться в клубочек и спать, а ни о чем большем она Адвоката и не просила. (Первоначальное его предложение разделить комнату для слуг с низкорожденной девицей она отвергла наотрез.)

— Неужели я так никогда и не покину дом Адвоката, а, Господь Кришна?
На следующее утро старуха стояла у газовой плиты, помешивая чечевичную похлебку. Работая, она втягивала в себя воздух с таким шипением, точно у нее был обожжен язык.
— Сорок лет я прожила среди достойных браминов, Господь Кришна, в домах, где даже ящерицы и жабы были в их прежних жизнях браминами. И посмотри, что со мной стало: я застряла в этом чужом городе среди христиан, и каждый раз, как я собираюсь покинуть его, моя невестка велит мне остаться здесь на срок еще больший…
Джаямма отерла лоб и принялась задавать новые вопросы: что такого натворила она в прежнем существовании – может, она была убийцей, блудницей, пожирательницей детей, грубила святым людям и старцам? Почему ей выпала доля попасть сюда, в дом Адвоката, и жить рядом с низкорожденной?

Служившая у Адвоката кухаркой Джаямма всегда охотно давала понять, что если начать считать пережитые кем-либо беды и ужасы, то за ней по этой части никто не угонится. Ее дорогая матушка родила за двенадцать лет одиннадцать детей. Девять из них были девочками. Да, девять! Вот это беда так беда. Ко времени рождения Джаяммы, восьмой из дочерей, грудь матери уже пересохла, и ее, Джаямму, кормили из пластиковой бутылки молоком ослицы. Да, молоком ослицы! Вот это беда настоящая. Золота, которое скопил ее отец, хватило только на то, чтобы выдать замуж шестерых дочерей; последним трем пришлось остаться на всю жизнь старыми девами. Да, на всю жизнь. В течение сорока лет ее сажали то в один автобус, то в другой и посылали в разные города, чтобы она стряпала и наводила чистоту в чужом доме. Чтобы откармливала чужих детей. И ей даже не сообщали заранее, куда она отправится в следующий раз; она могла играть поздним вечером со своим племянником, толстопузеньким Бриджу, и вдруг услышать, как в соседней комнате ее невестка говорит чужаку, тому или этому: «Ну, значит, условились. Если она останется здесь, то будет только хлеб задаром есть, так что, поверьте, вы нам услугу оказываете». А наутро Джаямму уже сажали в автобус. И проходили месяцы, прежде чем ей удавалось снова увидеться с Бриджу. Вот такой была жизнь Джаяммы – беды и ужасы в рассрочку. У кого на этой земле найдется больше причин для жалоб?

Отец взял ее за запястье, сильно сдавив:
— А где сто рупий, которые дал тебе белый человек? Я слышал, что сказал Раджи.
— Никто не давал мне сто рупий, папочка. Клянусь. Раджи врет, клянусь тебе.
— Не ври. Где сто рупий?
Отец замахнулся на нее. Она закричала.
Когда Соумия вернулась в палатку, чтобы лечь рядом с матерью, Раджи еще ныл, жалуясь, что он целый день ничего не ел, что его заставляли ходить туда-сюда, сначала в одно место, потом в другое. Но потом он увидел красные отметины на лице и на шее сестры и примолк. Она же упала на землю и мгновенно заснула.

Раджи понесся вперед, выкликая мать. Дети нашли ее одиноко спящей, не сняв мокрого от дождя сари. Раджи подскочил к матери, боднул лбом и принялся, чтобы согреться, потираться о нее, точно котенок; спящая женщина застонала, повернулась на другой бок и стала рукой отталкивать Раджи.
— Амма, – тряс он ее, – амма! Я есть хочу! Соумия меня за весь день ничем не кормила! Заставляла ходить, в автобусы лезть, и все без еды! Белый человек дал ей сто рупий, а она мне ни поесть, ни попить не купила.
— Не ври! – прошипела Соумия. – А печеньки?
Но он продолжал трясти мать:
— Амма! Соумия мне целый день есть-пить не давала!

Она прошептала одному из беловолосых:
— Я дочь Рамачандрана, человека, который ломает дома богачей в переулке Роз.
Никто из них отца ее не знал.
— А что тебе нужно, девочка?
Она произнесла название так, как запомнила его:
— …ерыч.
Один из троих – похоже, он был у них главным – насупился:
— Скажи еще раз.
Соумия повторила то же слово, он кивнул. Потом достал свернутый из газетной бумаги пакетик, постучал по нему пальцем; из пакетика потекла струйка белого порошка, похожего на толченый мел. Беловолосый вытащил из другого кармана сигарету, разрезал ее по всей длине, вытряхнул табак, насыпал вместо него порошок и снова скрутил сигарету. Потом поднял ее перед собой и протянул свободную руку к Соумии:
— Двадцать рупий.
— У меня только девять, – сказала она. – Возьмите девять.
— Десять.
Она отдала ему деньги, забрала сигарету. И тут ее посетило страшное сомнение.
— Если вы взяли с меня лишнее, если надули, мы вернемся сюда с папочкой, и он всех вас побьет!
Беловолосые мужчины прижались друг к другу, затряслись и захохотали. У них явно не все были дома. Соумия схватила Раджи за руку и побежала с ним из сквера.

Пошли дальше. Вскоре у Раджи захлюпало в носу.
— Пахнет морем.
И Соумия тоже услышала этот запах.
Они прибавили шагу. И вот что увидели по пути: мужчину, который вырисовывал на стоявшем при дороге рекламном щите английские слова; двух котов, дравшихся на крыше белого «Фиата»; нагруженную дровами конную телегу; шедшего по середине шоссе слона с охапкой листьев дерева ним на спине; разбитую в аварии машину; дохлую ворону с прижатыми к груди окоченелыми лапками и вспоротым животом, в котором кишмя кишели черные муравьи.