Die Philosophie der Erlösung. In zwei Bänden

27.

Человеку свойственно олицетворять судьбу и мистически воспринимать абсолютное небытие, которое смотрит на него из каждой могилы, как место вечного покоя, как город мира, Нирвану: как новый Иерусалим.

И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти уже не будет, ни печали, ни плача, ни боли уже не будет, ибо прежнее прошло.

(Откровение Иоана. 21, 4.)

Нельзя отрицать, что идея личного, любящего Бога захватывает человеческое сердце, «непокорное и унылое существо», сильнее, чем абстрактная судьба, и что идея Царства Небесного, где ни в чем не нуждающиеся, преображенные люди блаженно покоятся в вечном созерцании, пробуждает более сильную тоску, чем абсолютное небытие. И здесь имманентная философия мягка и благосклонна. Главным остается то, что человек преодолел мир с помощью знаний. Оставит ли он признанную судьбу такой, какая она есть, или снова придаст ей черты верного отца; оставит ли он признанной целью мира абсолютное небытие или превратит его в залитый светом сад вечного покоя — это совершенно второстепенный вопрос. Кто захочет прервать невинную, безопасную игру воображения?

Заблуждение, которое делает меня счастливым Стоит правды, которая прижимает меня к земле.

(Виланд.)

Мудрый человек твердо и радостно смотрит в глаза абсолютному небытию.

 Я хорошо знаю, что все те, кто хоть раз чисто объективно задумался о ценности существования, больше не нуждаются в суждениях философа;  ибо либо они пришли к убеждению, что весь человеческий прогресс только кажущийся, либо к другому, что человечество на самом деле всегда движется через лучшие условия к лучшим: в обоих случаях, однако, стало болезненно известно, что человеческая жизнь в ее нынешних формах по существу несчастна.

Я также не смог бы увидеть свой путь к изучению нынешней жизни. Другие сделали это, и сделали так мастерски, что факты закрыты для каждого проницательного человека. Только те, кто не имеет представления о жизни во всех ее проявлениях, или те, чьи суждения фальсифицированы слишком сильным стремлением к жизни, могут воскликнуть: жить — это удовольствие, и каждый должен считать себя счастливчиком, что он дышит и движется. Не следует вступать с ними ни в какие дискуссии, помня слова Скота Эриугены:

Adversus stultitiam pugnare nil est laboriosius. Nulla enim auctoritate vinci fatetur, nulla ratione suadetur. (Нет ничего труднее борьбы с глупостью, которая признает себя непобедимой никаким авторитетом и неубеждаемой никаким разумом,).

Они еще недостаточно пострадали, и их знания находятся в плачевном состоянии. Однажды они пробудятся, если не в своей индивидуальной жизни, то в жизни своих потомков, и их пробуждение будет ужасным.