Шатуны

Федор ступал неслышно, как летучий медведь. Взрыв - в потустороннее чувствовал всей своей открытой пастью. Неслышно дышал, точно выделяя одиночество. Топор был в руке, и она угрюмо тянулась к двери. Стены застыли, уходя в несуществование.

Падов, совершенно истощенный искренностью и жутью своей внутренней жизни, внешне вел себя истерически и по-юродивому.

<...> ибо в Федоре он видел, прежде всего - метафизического убийцу, цель которого полностью вытеснить людей и все человечество из своего сознания, чтобы даже само представление о существовании других людей стало пустым...И также как обычный убийца вытесняет людей из внешнего мира, так Федор вытеснял людей из своей души.

....Лидочка цеплялась за его могучую фигуру изощрённо-грязными, тонкими ручками. Эти ручки были так грязны, что, казалось, бесконечно копались в её гениталиях.

Но Павла ничего в частности не смущало; его смущал, скорее, весь мир в целом, на который он смотрел всегда с широко разинутым ртом. Он ничего не отличал в нём и в глубине полагал, что жизнь — это просто добавка к половому акту.

Падов потрепал его по морде, и, встав на четвереньки, вынул из кармана поллитра водки. он оказался под столом, а завёрнутый, как гусеница, инвалид лежал рядом

• самое главное, это - одичание - проговорил Падов в засохшее ухо инвалида

Потом, я люблю этот таинственный, чёрный мир, куда мы заброшены.

Но всё равно «труп» — хорошее слово. Его можно понимать по-разному.

Любовь к мухе предвосхищает любовь к Господу.

Анна проводила Падова почти до самой станции. Она не знала, с кем прощается: с вещью в себе или с человеком.

Аня с Падовым налили себе немного водки. Кровавый закат смотрел им в окна.

— Я просто мертв, — вдруг ответил Андрей Никитич на обыкновенном человеческом языке.

И теперь, в своих односложных выражениях, он уже так не упирал на то, что он — курица, а выражал мнение, что он просто мертв.

Падов взвыл от восторга: «Я сам хочу отнестись к самому себе как к шутке», — взвизгнул он, наливая в стакан водку.