Философия мифологии. Том 1

Знатоки и исследователи языка менее всего должны доверять тому заключению, что поэзия и философия, поскольку они обнаруживаются в мифологии, должны являться действующими факторами при ее возникновении; в строении древнейших языков можно открыть целую сокровищницу философии. Следует ли поэтому считать, что именно с помощью действительной философии эти языки зачастую в названиях даже самых абстрактных предметов сохранили первоначальные, но ставшие чуждыми позднейшему сознанию значения. Что может быть абстрактнее, чем значение частицы в суждении, что абстрактнее понятия чистого субъекта, который кажется ничем; ибо что он есть, мы узнаем лишь через высказывание, и тем не менее он даже и без атрибута не может быть ничем; тогда что же он такое? В высказывании мы говорим о нем: он есть то или это, например, человек здоров или болен, предмет темен или светел; однако чем является он прежде, нежели мы высказали это? Очевидно, что он есть само это могущее быть, например, здоровым или больным; общее понятие субъекта, следовательно, есть чистая возможность бытия. Как странно теперь заметить, что в арабском языке это самое есть выражено словом, которое не только звучит так же, как наше kann, но и безусловно является ему идентичным, имея после себя, против аналогии со всеми иными языками, не Nominativ сказуемого, но, как können в немецком (например, eine Sprache können) или posse в латинском, его Accusativ; не говоря о многом другом. Была ли то философия, что заложила в различные и, на первый взгляд, далеко отстоящие друг от друга значения одного и того же глагола, целое сплетение научных понятий, взаимосвязь которых философия с трудом пытается отыскать и восстановить? Арабский язык в особенности имеет множество глаголов с совершенно несовместимыми друг с другом значениями. Обычно говорят, что здесь первоначально были разные слова, которые в позднейшем произношении перестали различаться, коалесцировались3, и это может быть в иных случаях правдоподобным, однако это следовало предположить только лишь тогда, когда все средства к открытию внутренней взаимосвязи оказались бы безрезультатными. Однако зачастую случается, что иные исследования неожиданно открывают нам точку зрения, с которой между несовместимыми, на первый взгляд, значениями открывается философская взаимосвязь, и в этой видимой путанице обнаруживается подлинная система понятий, реальная взаимосвязь которых не лежит на поверхности, но открывается лишь углубленному научному исследованию.

Если философское или доктринальное называть содержанием, а поэтическое формой, то содержание никогда не могло бы сществовать само по себе, оно могло быть лишь в этой форме возникшим и нерасторжимо и неразрывно с ним сросшимся. Мифологию тогда можно было бы считать не только лишь вообще естественным, но органическим порождением; безусловно, это значительный шаг в сравнении с только механическими способами объяснения. Органическим, однако, еще и в следующем отношении. Поэзия и философия, каждая сама по себе, есть для нас принцип свободного, произвольного изобретения, однако тем самым, что они привязаны друг к другу, они собственно лишены возможности свободно действовать: мифология, следовательно, была бы порождением самих по себе свободных, здесь однако связанных, действий, так же как органическое есть порождение свободно-необходимого возникновения и — в той мере, в какой еще можно употребить слово изобретение, — некоего непроизвольно-произвольного инстинктивного изобретения, которое, с одной стороны, избегало и сторонилось всего деланного и искусственного, с другой — одновременно позволяло видеть глубочайший смысл и самые реальные отношения не как только случайные. Это, таким образом, и было бы то более высокое, к чему можно прийти от двух предыдущих объяснений путем их синтеза, которого мы непременно должны были достичь, следуя направлению, заданному мысли позднейшей философией, тогда как понятия кантовской школы могли бы привести к объяснению чуть ли не в германновском духе; и конечно, в сравнении с таким объяснением, как только что упомянутое, органическое понимание может выглядеть уже чем-то существенным. Присмотримся, однако, поближе, какое именно объяснение в действительности дал бы нам такой синтез.

Случайность, подобная только что описанной, в которой мифология греков, египтян, индусов, одним словом, всего мира, должна иметь свое начало в высшей степени случайно измышленной, затем завуалированной, наконец, ложно понятой и несмотря на все это принятой на веру космогонии одного или нескольких отдельных авторов, — эта случайность относится к такому роду случайностей, что, приняв во внимание все обстоятельства, решиться признать ее не могут даже те, кто обычно исповедует мнение, что величайшие и наиболее значительные события в этом мире вызываются причинами самыми случайными и ничтожными. Теперь, однако же, то более высокое понимание, что принимает сторону инстинктивного изобретательства, и здесь попытается отыскать более высокие позиции и, после того как мы отметили несообразность желания рассматривать мифологию как изобретение отдельных личностей, с бодрой готовностью нам возразит: Конечно, мифология не изобретена отдельными людьми, она произошла из недр самого народа. Мифология того или иного народа настолько срастается с его жизнью и существованием, что очевидно, что она могла произойти лишь из него самого. Все инстинктивное, мы знаем, как правило, действует более в массе, нежели в отдельном, и если в известных семействах животного мира общее влечение к искусству объединяет независимые друг от друга индивиды с целью совместного создания произведения искусства, то и между различными, однако относящимися к одному народу человеческими индивидуумами, так же сама собой и как бы по внутренней необходимости, образуется духовная взаимосвязь, которая должна проявляться в совместном произведении, таком как мифология. Более того, это духовное взаимодействие, похоже, смогло распространиться и за пределы эпохи первого возникновения. Исследования Вольфа о Гомере, написанные с несколько большей живостью и умом, чем у его современников, давно уже предложили нам серьезную и значительную аналогию. Если Илиада или Илиада и Одиссея являются произведениями не одного индивидуума, но целого рода на протяжении более чем целой эпохи, то нужно как минимум признать, что этот род творил поэзию как отдельно взятый индивидуум.