Знатоки и исследователи языка менее всего должны доверять тому заключению, что поэзия и философия, поскольку они обнаруживаются в мифологии, должны являться действующими факторами при ее возникновении; в строении древнейших языков можно открыть целую сокровищницу философии. Следует ли поэтому считать, что именно с помощью действительной философии эти языки зачастую в названиях даже самых абстрактных предметов сохранили первоначальные, но ставшие чуждыми позднейшему сознанию значения. Что может быть абстрактнее, чем значение частицы в суждении, что абстрактнее понятия чистого субъекта, который кажется ничем; ибо что он есть, мы узнаем лишь через высказывание, и тем не менее он даже и без атрибута не может быть ничем; тогда что же он такое? В высказывании мы говорим о нем: он есть то или это, например, человек здоров или болен, предмет темен или светел; однако чем является он прежде, нежели мы высказали это? Очевидно, что он есть само это могущее быть, например, здоровым или больным; общее понятие субъекта, следовательно, есть чистая возможность бытия. Как странно теперь заметить, что в арабском языке это самое есть выражено словом, которое не только звучит так же, как наше kann, но и безусловно является ему идентичным, имея после себя, против аналогии со всеми иными языками, не Nominativ сказуемого, но, как können в немецком (например, eine Sprache können) или posse в латинском, его Accusativ; не говоря о многом другом. Была ли то философия, что заложила в различные и, на первый взгляд, далеко отстоящие друг от друга значения одного и того же глагола, целое сплетение научных понятий, взаимосвязь которых философия с трудом пытается отыскать и восстановить? Арабский язык в особенности имеет множество глаголов с совершенно несовместимыми друг с другом значениями. Обычно говорят, что здесь первоначально были разные слова, которые в позднейшем произношении перестали различаться, коалесцировались3, и это может быть в иных случаях правдоподобным, однако это следовало предположить только лишь тогда, когда все средства к открытию внутренней взаимосвязи оказались бы безрезультатными. Однако зачастую случается, что иные исследования неожиданно открывают нам точку зрения, с которой между несовместимыми, на первый взгляд, значениями открывается философская взаимосвязь, и в этой видимой путанице обнаруживается подлинная система понятий, реальная взаимосвязь которых не лежит на поверхности, но открывается лишь углубленному научному исследованию.