Иностранная литература. - 2003. - №2

Услыхав слово "открытие", большинство людей тотчас думают о "приключениях". Поэтому я намерен разграничить два эти выражения с позиций первооткрывателя. Для первооткрывателя приключение есть лишь досадный перерыв в серьёзной работе. Он ищет не щекотки нервов, но доселе неизвестных фактов. Зачастую его исследовательская экспедиция есть не что иное, как состязание со временем, чтобы избегнуть голодной смерти. Приключение для него - просто ошибка в расчётах, выявленная в фактическом "испытании". Или же печальное свидетельство тому, что никто не в состоянии учесть всех будущих возможностей... Каждый первооткрыватель сталкивается с приключениями. Они возбуждают его, и он охотно о них вспоминает. Но он их не ищет.
Руальд Амундсен. XX век

Люди, которые уезжают из большого города и хотят поддерживать уже достигнутый ими уровень духовного развития в сельской местности, должны, как однажды сказал Пауль, еще до переезда накопить колоссальный творческий потенциал и невероятный запас пищи для ума; но в любом случае эти люди там рано или поздно впадают в состояние стагнации, начинают хиреть — и, как правило, даже если осознают свою деградацию, исправить уже ничего не могут: их гибель неминуема, что бы они ни предпринимали, все будет напрасно.

NB! Тот, кто на рыболовном судёнышке безнадёжно застревает во льдах и тонет, умирает с голоду или замерзает, на место в анналах истории уже не претендует. И никто уже не вспоминает о без вести пропавших китобоях и зверобоях - о мореходах, каждый год выходивших в Северный Ледовитый океан и отнюдь не называвших свои плавания высокопарным словом экспедиция. А ведь зверобои тоже совершали открытия и зимовали на островах, которые ещё долго оставались неведомы космографам; они лучше знали льды и судоходные трассы, нежели академики, - но кто, кроме писаря в торговой конторе, стал бы записывать их имена? Что такое десять сгинувших зверобойных фрегатов по сравнению с одним-единственным экспедиционным кораблём, вышедшим в рейс по королевскому заданию и затонувшим? Кто делает своё дело на зверобойном судне славы не взыскует. Но экспедициям, даже самым безуспешным, ставят памятники.

По-настоящему Мадзини привлёк моё внимание лишь после того, как исчез во льдах. Ведь загадочная и зловещая эманация этого исчезновения стала задним числом пропитывать его жизнь, да так, что мало-помалу всё, чем он занимался, сделалось загадочным и зловещим. Тем не менее на первых порах мои попытки внести ясность - хоть какую-то ясность! - в обстоятельства исчезновения были не более чем игрой ума. Но каждый путеводный знак оборачивался новым открытым вопросом, невольно я делал один шаг, потом ещё и ещё, укладывал биографические детали, сведения и имена в некую связную схему, наподобие сетки кроссворда, и вот так Мадзини очутился в фокусе моих интересов. В конце концов, я даже продолжил изыскания по истории Арктики, которые он вёл с таким поразительным упорством, и, всё больше углубляясьв его работу, совершенно забросил мою собственную. Я до того освоился со шпицбергенскими заметками и дневниками Мадзини (мне дала их Анна Корет), что с лёгкостью мог процитировать по памяти любые самые путаные пассажи. Фразы, образные картины и даже несущественные фрагменты не шли у меня из головы. При всём желании я уже не мог их забыть. Кучевые облака, что отражались в витринах, казались мне нагромождением льдов, остатки снега в городских парках - дрейфующими ледяными полями. Северный Ледовитый океан простирался за моим окном. Наверное, примерно так же происходило и с Мадзини. Мне до сих пор неприятно и тягостно вспоминать тот мартовский день, когда по дороге в географическую библиотеку я вдруг осознал, что давно уже перекочевал в мир другого человека; постыдное и смехотворное открытие - некоторым образом я занял место Мадзини, потому что выполнял его работу и поневоле, как шахматная фигура, двигался в его фантазиях.

Он, говорил Мадзини [о себе], как бы заново набрасывает прошлое. Придумывает истории, изобретает ход действия и события, записывает всё это, а после проверяет, нет ли в далёком или недавнем прошлом каких-нибудь реальных предшественников либо соответствий для персонажей его фантазии. Метод, по сути, тот же, говорил Мадзини, каким пользуются сочинители романов о будущем, только с обратным временным направлением. В результате он имеет преимущество - возможность проверить жизненность своих фантазий посредством исторических изысканий. Ведёт игру с реальностью. А отталкивается от того, что всё, о чём бы он не фантазировал, когда-то уже наверняка произошло. "Ага, - говорили на Рауэнштайнгассе итальянцу, который в своём непомерно просторном вязаном пуловере важно восседал за столом и хлестал красное вино, - ага, очень мило, даже вроде бы знакомо", но ведь придуманная история, которая некогда произошла на самом деле, не будет абсолютно ничем отличаться от обыкновенного пересказа; никто не оценит такой вымысел по достоинству, всяк решит, что перед ним всего-навсего изложение фактов. Это не важно, ответил тогда Мадзини, ему вполне достаточно приватного, тайного доказательства, что он сумел создать реальность.

Правда заключается в том, что только сидя в машине, между одним местом, которое я только что покинул, и другим, в которое направляюсь, я чувствую себя счастливым, только в машине и в пути я бываю счастлив; я — несчастнейший Прибывающий, какого только можно себе представить: куда бы я ни направлялся, едва прибыв на место, делаюсь несчастным. Я отношусь к тем людям, которые, в сущности, не способны выдержать ни одного места на земле и бывают счастливы только между местами, между тем, из которого выехали, и тем, к которому едут.

Казалось, тот вихрь, который прежде забрасывал на Крайний Север выдуманных персонажей Мадзини, теперь подхватил, повлёк прочь и его самого. Мадизини устремился вдогонку давно ушедшей реальности. А для такой погони любые архивы слишком малы. Мадзини отправился в Ледовитый океан. Торжественно читал летопись экспедиции Пайера-Вайпрехта на театре реальности - фиолетовое небо над дрейфующими льдами, несомненно, было то самое, под каким более ста лет назад впадала в отчаяние команда "Адмирала Тегетхофа". Мадзини бродил по глетчерам. Мадзини пропал.

Принять любую премию означает не что иное, как позволить, чтобы тебе нагадили на голову, будучи уверенным — за это заплатят. Я всегда воспринимал вручение премий как величайшее унижение, какое только можно измыслить, а вовсе не как повышение в ранге. Потому что премии всегда вручаются Некомпетентными людьми, которые хотят нагадить на голову награждаемому и действительно гадят ему на голову, раз он принимает их премию. И они, между прочим, с полным правом гадят ему на голову, раз он настолько вульгарен и низок, что принимает их премию. Только в случае крайней нужды, при наличии непосредственной угрозы для жизни и существования и только до сорока лет человек имеет право принять связанную с денежным вознаграждением премию, или вообще какую бы то ни было премию, или любой знак отличия.