Собор Парижской Богоматери. Человек, который смеется. Гаврош

– О! О! Solus cum sola non cogitabuntur orare «Pater noster».
– Клянусь душой, что я мог бы прочесть при ней и Pater noster, и Ave Maria, и Credo in Deum Patrem omnipotentem, и она обратила бы на меня столько же внимания, сколько курица на церковь.

Это была одна из тех неладно скроенных голов, где разуму так же привольно, как пламени под гасильником.

— Так умри же ты! — сказал он сквозь зубы. — Никто не будет обладать тобой!

Я видел твою ножку — я б отдал царство, чтобы запечатлеть на ней поцелуй и умереть, я видел, как эту ножку, которая, даже наступив на мою голову и раздавив ее, дала бы мне неизъяснимое наслаждение, зажали ужасные тиски испанского сапога, превращающего ткани живого существа в кровавое месиво.

— Нечестивец! — пробурчал призрак. — Свидание с женщиной?

— …Верно только то, что Джали любит меня уже почти так же, как и ее.

— Кто это — Джали?

— Козочка.

Архидьякон подпер подбородок рукой и на мгновение задумался. Внезапно он круто повернулся к Гренгуару.

— И ты мне клянешься, что не прикасался к ней?

— К кому? — спросил Гренгуар. — К козочке?

жалобы на плохие времена превращаются в ропот против короля

увы! ко всем человеческим поступкам можно относиться двояко. за что клеймят одного, за то другого венчают лаврами

Всё это происходило сто восемьдесят лет назад, в те времена, когда люди были немного более волками, чем в наши дни.
Впрочем, ненамного.