Юрий Бондарев. Собрание сочинений в 6 томах (комплект)

Затем он представил, что где-то очень далеко отсюда, за тысячи
километров от тлеющей искорки костра, от этой песчинки тепла, посреди
неохватимой черноты пространства, была цивилизация, с электрическим раем
улиц, паровым отоплением уютных квартир, с чистотой удобных постелей, с
кафельными ваннами, душистым мылом, бритвенными приборами, скоростными
лифтами, настольной лампой, любимыми книгами, подумал, что скоро он
вернется туда, - и, замерзая, улыбаясь, вздрагивая в сумраке холода,
почувствовал себя неограниченно и радостно свободным человеком оттого, что
имеет право на возвращение, но вот лежит возле костра, на берегу
затерянной под звездами Умотки, занесенный любопытством к родившим его на
свет местам на самый край земли. Что это было? Непередаваемое наслаждение
минутами реальности, соединившей его с извечным миром тайны, красоты и
страдания, и возможностью вернуться в чистоту, устроенность городского
комфорта, ставшего необходимостью?

Есть чему удивляться, – вполголоса говорил Никитин, мимолетно всматриваясь в буднично-спокойные лица прохожих. – Ходим мы с тобой по земле немецкой, откуда все началось, и, ей-богу, не верится, чтобы вот этот, например, добропорядочный дядя… – он взглянул на пожилого утомленного человека в клетчатом плаще, равнодушно покуривающего у дверей бара тоненькую, дешевую сигарку, – чтобы этот вот дядя во всю глотку орал «хайль» и стрелял в тебя или в меня под Сталинградом… Или вот этот? – И он опять перевел глаза на маленького, благодушного вида немца, приметного оттопыривающим пальто брюшком, который, выйдя из магазина, в одной руке держал зонтик над головой, а другой открывал ключом дверцу обляпанного грязью «фольксвагена» близ кромки тротуара. – Не похоже? Отец семейства, любитель пива, балагур, по вечерам усаживает детей на колени… Само добродушие. Мог он стрелять? Или расстреливать? Вешать? Вот штука, Платон, вот дебри…