Женщины в русском освободительном движении

Внешняя обстановка складывалась также неблагоприятно. По городу поползли слухи (чему в немалой степени способствовала прислуга) о появлении новой секты под названием "коммуна". Обыватели обсуждали сплетни о сожительстве красивого молодого человека (Слепцов отличался исключительной красотой) с десятком женщин, о чаепитиях в приемные дни, превращавшихся якобы в разнузданные оргии. Устрашающие слухи доходили даже до провинции. С. В. Ковалевская писала в "Воспоминаниях детства": "Главным пугалом родителей и наставников в палибинском околотке была какая-то мифическая коммуна, которая, по слухам, завелась где-то в Петербурге. В нее - так, по крайней мере, уверяли - вербовали всех молодых девушек, желающих покинуть родительский дом. Молодые люди обоего пола жили в ней в полнейшем коммунизме. Прислуги в ней не полагалось и благородные барышни-дворянки собственноручно мыли полы и чистили самовары.

Исходя из примитивного представления о равноправии полов, некоторые полагали, что всякая работа женщине по плечу. Следуя этому принципу, женщины, не имевшие ни привычки, ни навыков к физической работе, например, брались и за нее и, конечно, скоро бросали. Подстрекало их к труду не только определенное общественное мнение, но и явное противодействие властей, считавших, что служба женщин будет иметь "самое растлевающее действие на нравственность и самое губительное влияние на состояние семьи". Именно в таком духе была составлена записка начальника III отделения графа П. А. Шувалова от 15 декабря 1870 г. "О недопущении женщин на службу в обществ венные и правительственные учреждения"; исключением объявлялись область медицины, обучение в начальных классах, работа в телеграфном ведомстве

Разумеется, прослушивание тех или иных университетских лекций, даже регулярное, ни в малой степени не приближалось к получению систематического высшего образования. В Петербургском университете, например, женщины слушали в основном историков Н. И. Костомарова, М. М. Стасюлевича, В. Д. Спасовича, а также химика Н. Н. Соколова. Выбор лекций зависел от самых разных обстоятельств, но, прежде всего, от уровня подготовленности вольнослушательниц, который, как правило, был очень низким, и от того, кто из профессоров соглашался допускать на свои лекции особ женского пола.

Женщина - в редакции в качестве секретаря, переводчицы. Женщина - стенографистка, конторщица, продавщица, кассир... В наши дни более удивительно, когда в этой роли выступает мужчина. Тогда же "встать женщине за прилавок" были "также необыкновенно, как лицеисту, служащему в Государственном Совете, сделаться купцом". "Теперь,- писал Н. В. Шелгунов,- тысячи женщин стоят за прилавком, и для этого ничего не нужно, кроме нужды. Но тогда и стоянье за прилавком было идейным делом, было практической пропагандой нового поведения, демократическим отклонением от сословности и предрассудков, прав рождения. А чтобы выступить с таким протестом, требовался не только смелый и энергический ум, но и смелый и энергический характер"

Лишь незначительное число интеллигентных профессий было доступно женщинам. Но спрос на гувернанток и домашних учительниц уменьшался в связи с массовым разорением дворянских гнезд, с одной стороны, и ростом учебных заведений - с другой. Женщины, в массе своей плохо подготовленные, далеко не всегда могли конкурировать здесь с мужчинами. В печати дело обстояло еще хуже. Хотя число газет и журналов увеличивалось с каждым годом, наибольшая потребность ощущалась в публицистах. А эта работа требовала особой подготовки, опыта, которых женщины пока еще не имели. Поэтому на литературном поприще уделом большинства из них, владевших иностранными языками, были главным образом переводы, которые очень плохо оплачивались. К тому же литературный труд возможен был только в столицах и крупных городах. Не прекращавшийся наплыв в столицы, особенно в Петербург, освобождавшихся женщин еще больше усиливал конкуренцию. Из-за этого в 60-е годы женщины, хотевшие трудиться и не стыдившиеся труда, брались и за такую работу, которая не соответствовала их возможностям.

В условиях общественного подъема воскресные школы быстро распространились по всей стране: в 1862 г. в 50 губерниях России функционировали 274 такие школы, в том числе 243 мужские и 31 женская. Поскольку обучение в воскресных школах было бесплатным, а труд учителей безвозмездным, там преподавали практически все, кто мог и кто хотел: офицеры, писатели, журналисты, студенты, чиновники. Женщины приняли самое активное участие в этом благородном начинании. Тем самым они по существу впервые я истории самодержавной России в столь широких масштабах приобщались к общественной деятельности

Нужно сказать, что подобная ситуация была по-своему типична для России 70-х годов, когда раскол сплошь и рядом происходил внутри одной семьи. Проблема "отцов и детей" в большой степени касалась также жен и мужей. Вспомним хотя бы распад семьи Трубниковых, разрыв с мужем Веры Фигнер-Филипповой и многие другие. Софья Перовская, дочь петербургского губернатора, навсегда порвала с отцом, которому, естественно, были чужды и непонятны ее идеалы. Дворянское сословие в России, как известно, породило и тех Муравьевых, которых вешали, и тех, которые вешали.

На "процессе 50-ти" выявилась характерная особенность женщин - участниц революционного движения: своеобразная "семейственность", которая проявилась еще в 60-е годы (вспомним семью Михаэлис, сестер Сусловых, Ивановых...). Но для народниц было особенно характерно идти в революцию, взяв с собой сестер, а иногда и матерей. Посвятили свои жизни революционной борьбе три сестры Засулич. Вера, Лидия и Евгения Фигнер стали революционерками, младшая - Ольга - отправилась за мужем в ссылку, много сил отдала культурно-просветительной работе (кстати, братья Фигнер были вполне благонамеренными подданными: Николай Николаевич - певец с мировым именем, Петр Николаевич - крупный горный инженер). В рядах борцов - сестры Любатович, три Корни ловы, четыре сестры Панчугины (Вера, Мария, София, Юлия), четыре дочери киевского купца Гольденберга...

Решение М. И. Волконской об отъезде в Сибирь было по существу первым проявлением ее незаурядного характера. Она восстала не только против окружающих, но, прежде всего, против себя самой, своей дочерней покорности, женской инертности и послушания, привитых ей с детства. Новый женский тип формировался в борьбе не только с официальными властями, но и с традиционно сложившимися представлениями о месте женщины в семье, в обществе. Мария Волконская выстояла в этой борьбе, и не случайно последние слова умиравшего Н. Н. Раевского были обращены к дочери, которую он так больше и не увидел: "Это самая удивительная женщина, которую я когда-либо знал".