Cosmopolis

— Нет. У вашего преступления нет совести. Вас к нему вынудила не деспотическая общественная сила. Как же я ненавижу взывать к голосу разума. Вы не против богатых. Все за богатых. У всех до богатства десять секунд. Или все так считают. Нет. Преступление — у вас в голове. Еще один дурень расстреливает столовку, потому что потому что.
"No. Your crime has no conscience. You haven't been driven to do it by some oppressive social force. How I hate to be reasonable. You're not against the rich. Nobody's against the rich. Everybody's ten seconds from being rich. Or so everybody thought. No. Your crime is in your head. Another fool shooting up a diner because because."

— Даже когда вы самоуничтожитесь, вам будет хотеться еще большего провала — больше потерять, умереть больше других, вонять больше других. В древних племенах вождь, уничтожавший своей собственности больше, чем другие вожди, был могущественнее всех.
— Что еще?
— У вас есть все, ради чего жить и умирать. У меня нет ничего и ни того, ни другого. Вот еще одна причина вас убить.
"Even when you self-destruct, you want to fail more, lose more, die more than others, stink more than others. In the old tribes the chief who destroyed more of his property than the other chiefs was the most powerful."
"What else?"
"You have everything to live and die for. I have nothing and neither. That's another reason to kill you."

— Ладно. Случаются такие люди, как вы. Я это понимаю. Я в это верю. Но не насилие. Не пистолет. Пистолет — это совсем неправильно. Вы не склонны к насилию. Насилие должно быть реально, основано на реальных мотивах, на тех силах мира, которые заставляют нас хотеть защищаться или принимать агрессивные меры. Преступление, которое вы желаете совершить, — дешевая имитация. Затхлая фантазия. Люди это делают, потому что так поступали другие. Еще один синдром, им заражаешься у других. У него нет своей истории.
"All right. People like you can happen. I understand this. I believe it. But not the violence. Not the gun. The gun is all wrong. You're not a violent man. Violence is meant to be real, based on real motives, on forces in the world that what. That make us want to defend ourselves or take aggressive action. The crime you want to commit is cheap imitation. It's a stale fantasy. People do it because other people do it. It's another syndrome, a thing you caught from others. It has no history."

Ибрагим отвернулся. Не станет он поддаваться приливу чувств и воспоминаний. Может, предан своему прошлому. Одно дело обговаривать свой опыт, брать его для справки и как аналогию. Но описывать саму жуть в подробностях чужим людям, чтоб они покивали и забыли, — это ему должно казаться предательством собственной боли.
Ibrahim looked away. He would not submit to the tide of memory and emotion. Maybe he felt an allegiance to his history. It is one thing to speak around an experience, use it as reference and analogy. But to detail the hellish thing itself, to strangers who will nod and forget, this must seem a betrayal of his pain.

Мне трудно общаться с людьми непосредственно. Раньше я говорил правду. Но не лгать трудно. Я лгу людям, потому что это мой язык, это как я разговариваю. Это температура в голове того, кто я есть. Я не адресую свои замечания тому, с кем говорю, а пытаюсь промахнуться или смахиваю взглядом, так сказать, замечание у него с плеча.
Через некоторое время меня это стало удовлетворять. Никогда не было во мне этого — говорить со смыслом.
It's hard for me to speak directly to people. I used to try to tell the truth. But it's hard not to lie. I lie to people because this is my language, how I talk. It's the temperature inside the head of who I am. I don't aim remarks at the person I'm speaking to but try to miss him, or glance a remark so to speak off his shoulder.
After a time I began to take satisfaction in this. It was never in me to mean what I said.

Тогда я преподавал и читал лекции. «Читал» — не то слово. В уме я скакал с предмета на предмет. Я не хочу писать такое, где отбарабаниваю биографию, родителей и образование. Я хочу подняться от слов на странице и что-нибудь сделать — кому-нибудь сделать больно. Это во мне есть, делать кому-нибудь больно, а я не всегда знал. Само действо и глубина писания мне подскажут, способен я на такое или нет.
Если честно, мне нужно ваше сочувствие.
I was teaching and lecturing then. Lecturing is not the word. I dart from subject to subject in my mind. I don't want to do the type of writing where I recite biography, parentage and education. I want to rise up from the words on the page and do something, hurt someone. It is in me to hurt someone and I haven't always known this. The act and depth of writing will tell me if I'm capable.
I frankly want your sympathy.

Не распахивались окна, не кричали встревоженные голоса. У пистолета не было глушителя, но прозвучал лишь один выстрел, а людям, наверное, нужно услышать три, четыре, а то и больше, чтобы проснуться или оторваться от телевизора. Обычная ночная мимолетность, вроде кошачьей свадьбы или автомобильного выхлопа. Даже если знаешь, что это не выхлоп, потому что это никогда не выхлоп, тебя не колет совесть — если только явная пальба не повторяется, если никто никуда не бежит. В густой возне квартала, если живешь так невысоко над улицей, где шум стоит все время, а твоя персональная городская аномия тоскливо идет вразнос — не станешь же реагировать на любой блям.
К тому же выстрел раздражал гораздо меньше, чем стук баскетбольного мяча. Если выстрел положил конец игре, будем благодарны за милости под светом луны.
There were no windows flying open or concerned voices calling. The weapon was not equipped with a sound suppressor but there'd been only one shot and maybe people needed to hear three, four, more to rouse them from sleep or television. This was one of the routine ephemera of the night, no different from cats at sex or a backfiring car. Even if you know it's not a backfiring car, because it never is, you don't feel a prod to conscience unless the apparent gunfire is repeated and there are sounds of running men. In the dense stir of the neighborhood, living so close to street level, with noises all the time and the dead-ass drift of your personal urban anomie, you can't be expected to react to an isolated bang.
Too, the shot was less annoying than the basketball game. If the effect of the shot was to end the game, be grateful for moonlit favors.