Когда я впервые заметил Освальда (так мы окрестили его), он деловито
подкрадывался к длинной ленте блестящих морских водорослей, которую
выбросило на гальку. По-видимому, ему показалось, что это -- чудовищная
морская змея, угрожающая колонии. Он подковылял к ней и, тараща глазенки,
остановился примерно в ярде от нее, чтобы понюхать воздух. Ветерок шевельнул
концом водоросли. Перепуганный Освальд повернулся и, раскачиваясь, побежал
прочь с максимальной скоростью, на которую только были способны его ласты.
На безопасном расстоянии он остановился и оглянулся, но ветер уже стих, и
водоросль лежала неподвижно. Снова осторожно приблизившись к ней, он
остановился от нее футах в шести и принюхался. Трепеща и напрягшись всем
своим пухлым тельцем, он стоял, готовый бежать при малейшем движении
водоросли. Но водоросль неподвижно лежала на солнце, сверкая словно лента из
нефрита. Тогда он медленно и осторожно приблизятся к ней -- было такое
впечатление, будто он, затаив дыхание, идет на цыпочках своих больших
плоских ластов. Но водоросль по-прежнему была неподвижна. Ага, она трусит!
Освальд приободрился. Его долг -- спасти колонию от опасного врага, который
явно хочет захватить котиков врасплох. Он смешно заерзал, уперся задними
ластами в гальку и бросился на водоросль. Увлекшись, он явно перестарался и
пропахал носом гальку, но зато большой кусок морской водоросли был крепко
зажат в пасти. Он сел, не выпуская водоросли, которая, словно зеленые усы,
свисала по обеим сторонам пасти, и, видно, был чрезвычайно доволен тем, что
первым же укусом совершенно обезвредил врага. Он мотал головой из стороны в
сторону, хлопая водорослью, а потом встал на ласты и галопом помчался вдоль
берега, волоча ее за собой, время от времени ожесточенно тряся головой,
словно для того, чтобы окончательно убедиться, что противник мертв. Примерно
четверть часа он играл с водорослью, пока от нее остались лишь
разлохмаченные обрывки. Потом, совершенно выдохшийся, он бросился на гальку
и уснул глубоким сном с куском водоросли, который, как кушак, обмотался
вокруг его живота.

Когда привыкнешь к гигантским размерам морских слонов, начинаешь
обращать внимание и на другие особенности их анатомии. У котиков задние
конечности развиты так хорошо, что могут служить опорой при передвижении.
Котики могут вставать на все четыре ласта и ходить, как ходят собаки или
кошки. У морских слонов, самых настоящих тюленей, задние конечности
маленькие и на суше им не нужны, они оканчиваются нелепыми ластами, похожими
на пару пустых перчаток. Морские слоны передвигаются, волнообразно изгибая
массивную спину и помогая себе только передними ластами. И получается это у
них так медленно и неуклюже, что просто больно смотреть.

- Я надеялся, что мы найдем приличную колонию в окрестностях Десеадо.

• Есть такая, есть такая, - сказал капитан, тасуя карты, как фокусник. - Здесь вот, видите, в этом месте... Это примерно в четырех часах езды от Десеадо... все время вдоль берега залива.
• Это замечательно, - сказал я, воодушевляясь, - самое подходящее расстояние.
• Одно только меня беспокоит, - сказал капитан, обращая на меня озабоченный взор голубых глаз, - будет ли там достаточно птиц для того, что вы хотите... для фотографирования?
• Да, - произнес я с сомнением, - мне хотелось бы побольше. Сколько их там, в колонии?
• Думаю, примерно миллион, - сказал капитан Гири. - Достаточно этого?

Передо мной стоял гуанако, словно по волшебству возникший из небытия. Он стоял совсем тихо футах в двадцати от меня, удивленно и неприязненно всматриваясь в машину и прядая своими точеными ушами. Гуанако повернул голову и понюхал воздух, и я увидел его профиль на фоне неба. Как и у всех гуанако, выражение морды у него было аристократически надменное и даже чуточку насмешливое, как будто он знал, что последние три ночи я спал не раздеваясь. Он грациозно поднял переднюю ногу и посмотрел на меня в упор. Не знаю, быть может, в этот миг ветер донес до него мой запах, но он вдруг оцепенел и, секунду помедлив, рыгнул.

Нет, это не была случайная отрыжка, небольшое отступление от хороших манер, которое мы иногда нечаянно позволяем себе. Это было заранее обдуманное, громкое и продолжительное рыгание, в которое он вложил чисто восточный пыл. Показав мне, чего я стою, он замер на мгновение и впился в меня взглядом, словно хотел убедиться, что я осознал свое ничтожество. Потом гуанако повернулся и исчез так же внезапно, как и появился, и я услышал только, как шелестят кустики под его ногами. Я подождал немного, надеясь, что он вернется. Но гуанако, видно, отправился дальше, по своим делам.

По мере того как мы приближались к морю, пейзаж постепенно менялся. Из плоской местность становилась слегка волнистой, кое-где ветер, содрав верхний слой почвы, обнажил желтую и ржаво-красную гальку, большие пятна которой напоминали болячки на меховой шкуре земли. Эти пустынные участки, по-видимому, были излюбленным местом пребывания любопытных животных – патагонских зайцев, потому что именно на сверкающей гальке мы всегда находили их парочками, а то и небольшими группами – по три, по четыре. Это были странные существа, которые выглядели так, словно их слепили весьма небрежно. У них были тупые морды, очень похожие на заячьи, маленькие, аккуратные кроличьи ушки и маленькие тонкие передние лапки. Но задние ноги их были большими и мускулистыми. Больше всего привлекали их глаза – большие, черные, блестящие, с густой бахромой ресниц. Похожие на миниатюрные копии львов с Трафальгар-сквер, зайцы лежали на гальке, греясь на солнце и посматривая на нас с аристократическим высокомерием. Они подпускали довольно близко, потом томно смежали длинные ресницы и с потрясающей быстротой оказывались в сидячем положении. Они поворачивали головы и, взглянув на нас, уносились к струящемуся мареву горизонта гигантскими пружинистыми прыжками. Черно-белые пятна на их задах казались удаляющимися мишенями.

Вскоре, ближе к вечеру, косые лучи солнца окрасили пейзаж в иные цвета. Низкая поросль колючих кустарников стала фиолетовой, алой и красновато-коричневой, а участки обнаженной гальки расцветились алым, ржаво-красным, белым и желтым.

Это случилось вечером перед самым Десеадо, на участке дороги, которую, к несчастью, так развезло после недавнего дождя, что она стала похожа на полосу густого клея. Дики, уже давно сидевший за рулем, стал клевать носом, и, прежде чем мы сообразили, в чем дело, «лендровер» с прицепом въехал в крутую грязь на обочине и, бешено буксуя, накрепко засел. Мы неохотно вылезли из машины на ледяной ветер и при тусклом свете заходящего солнца принялись отцеплять прицеп от «лендровера» и по отдельности вытаскивать их из грязи. Потом, когда руки и ноги озябли, мы все пятеро втиснулись в «лендровер» и стали смотреть на закат, передавая из рук в руки бутылку шотландского виски, которую я припрятал специально для такого случая.

По обе стороны дороги раскинулась страна низких и колючих кустарников, темная и такая плоская, что у нас создавалось впечатление, будто мы находимся в центре гигантской тарелки. По мере того как солнце опускалось, небо окрашивалось в зеленоватый цвет, а потом вдруг оно стало очень бледным, серо-синеватым. Скопище лохматых облаков у горизонта на западе вдруг почернело, и только самые края их были пламенно-красными. Облака напоминали великую армаду испанских галионов, которые, затеяв на небе жестокий морской бой, плыли навстречу друг другу. Их черные силуэты четко выделялись на фоне яркого пламени, вырывавшегося из жерл орудий. Солнце садилось ниже и ниже, облака из черных превратились в переливчато-серые, а небо позади них покрылось зелеными, синими и бледно-красными полосами. Вдруг наш флот галионов исчез, и на его месте образовался красивый архипелаг островов, которые растянулись вереницей по небу, похожему на безмятежное море, расцвеченное красками заката. Иллюзия была полной: в скалистой, иззубренной береговой линии можно было различить бухточки, очерченные белой пеной прибоя; виднелись длинные светлые пляжи; клубки облаков казались опасным нагромождением рифов у входа в спокойную гавань; на островах горы причудливой формы были покрыты лохматой шкурой по-вечернему темных лесов. Так мы сидели, согретые виски, и с восторгом изучали географию этого развернувшегося перед нами архипелага. Каждый из нас выбрал себе по приглянувшемуся острову, на котором хотелось бы провести отпуск, и говорил о том, какие современные удобства он мечтает найти в отеле своего острова.

Два дня мы мчались по типичной пампе – равнине, на которой по колено в золотистой траве бродит скот; изредка встречались рощицы эвкалиптов, белесые и шелушащиеся стволы которых были похожи на ноги прокаженного. Небольшие опрятные эстансии сверкали белизной в тени огромных деревьев омбу. Короткие и толстые стволы этих деревьев сплошь покрыты мясистыми наростами. Кое-где низенькие изгороди были совсем погребены под густыми зарослями вьюнков, усеянных голубовато-серыми цветами величиной с блюдце, а почти на каждом столбе изгороди покоилось странное, похожее на футбольный мяч гнездо птицы-печника. Этот цветущий ландшафт выглядел настолько ухоженным, что еще чуть-чуть – и стало бы скучно.

...здесь я описываю, как мы с женой и моим неутомимым секретарем Софи отправились на восемь месяцев в Аргентину, с тем чтобы привезти оттуда хорошую коллекцию южноамериканских животных для Джерсийского зоопарка, и как, несмотря на многочисленные препятствия, мы с этим справились. За эту коллекцию самой большой похвалы заслуживает, безусловно, Софи. Хотя она и редко упоминается на страницах этой книги, самые большие тяготы путешествия, очевидно, пришлись на ее долю. Она безропотно оставалась в Буэнос-Айресе и приглядывала за нескончаемым потоком животных, с которыми я то и дело появлялся из разных мест. И приглядывала она за ними так, что это сделало бы честь опытному собирателю животных.

Его бесстрастное лицо казалось плохо сделанной
посмертной маской, а надменный тягучий голос его как бы имел предназначение
доказать миру, что и без мозгов можно быть хорошо воспитанным.

• Я слышал, - снисходительно сказал он, - что вы только что приехали

• Да,--коротко ответил я.
• Поездом? -- спросил он. Лицо его слегка исказилось от отвращения.
• Да.
• Ну и как вам ехалось? -- спросил он.
• Очень хорошо... великолепно,--сказал я.
• Вам, наверно, пришлось ехать с самыми обыкновенными неотесанными

• Да, они были самыми обыкновенными неотесанными мужланами. И вы

Я читала на английском и со словарем и вручную переводила. Знаете, очень интересно, как такую тягостную работу можно описать так интересно, скорее высказывактся реальность. Ведь ничего интереснее самой жизни и нет среди выдумок. Если бы участники экспедиции не обладали чувством юмора и не иронизировали, если бы не знали толка в брэнди и джине (помните, он же садится там на колени и говорит "синс де фйорст тайм я си ю ай хэв бин мэд эбауть ю йорайс йофэйс де вэей йо поур жин, ив я хазбэнд вознт олдэ зен ми ай вудь лайк ту элап вид я..." это нечто. Автор просто класс.

- Завтра, наверно, все кончится успешно, - сказала Мерседес, пытаясь поднять наш поникший дух.

• Послушайте, - сказал я немного резко, - сеньор Гарсиа, да благословит Господь его синебритый подбородок и окропленную одеколоном шевелюру, помог нам, как мертвому припарки. И вы это прекрасно знаете.
• Нет, нет, Джерри. Он обещал отвести меня завтра к одному очень высокопоставленному чиновнику Адуаны.
• Его зовут... Гарсиа?
• Нет, сеньор Данте.
• Как знаменательно! Только человек с именем Данте может выжить в этом аду сеньоров Гарсиа.